отношение аристотеля к рабству

Отношение аристотеля к рабству

У Гомера Океан и Тефия — боги-первопредки. И Гесиоду небо и земля, день и ночь казались богами: Ураном и Геей, Гемерой и Нюктой. Иначе представляет себе возникновение мира Гераклит: «Этот космос, тот же самый для всех, не создал никто ни из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами разгорающимся и мерами погасающим» (43, 275). Аристотель же говорит: «Одни считают природой существующего огонь, другие — землю, третьи — воздух, некоторые — воду; одни — некоторые из указанных тел, другие — все вместе. Что кто из них положил в основу, будь то один элемент или несколько, то он именно это, и в таком количестве, и считает всеобщей сущностью, а все остальное — состояниями, свойствами и расположениями. И каждое из этих тел является вечным (ибо они не могут переменить самих себя), все же прочее возникает и гибнет бесчисленное множество раз. Таков один способ определения природы: она есть первая материя, лежащая в основе каждого из тел, имеющих в себе самом начало движения и изменения. По другому определению она есть форма и вид согласно понятию… Таким образом, в другом значении природа будет для предметов, содержащих в себе начало движения, формой и видом, отделимым от них только логически; а то, что состоит из материи и формы, не есть природа, а только существует «по природе», например человек.

И скорее форма является природой, чем материя: ведь каждая вещь скорее тогда называется своим именем, когда она есть энтелехиально, чем когда она имеется в потенции» (25, 24–25).

Мировоззрение Гомера и Гесиода было в основном мифологическим и уходило своими корнями в представления людей первобытного общества — в стихийный антропоморфизм, удваивавший мир, видевший в каждом естественном явлении его сверхъестественного двойника. И самые начала мироздания выступали для первобытного сознания в таких же антропоморфных образах. Однако начатки философии мы находим уже у Гомера и особенно у Гесиода. Если для мифологического мировоззрения как такового сливались естественное явление и его сверхъестественный двойник, то у Гомера они начинают различаться (Океан — и бог, и пресноводная река, омывающая Землю со всех сторон), так что порой Гомер даже забывает о сверхъестественной ипостаси естественного явления. В «Теогонии» Хаос, пожалуй, уже полностью демифологизирован, в некоторой степени — и следующее за Хаосом поколение богов, но этого нельзя сказать о третьем поколении — о титанах и титанидах — детях Земли (Геи) и Неба (Урана).

Мировоззрение Гераклита и Аристотеля — философское мировоззрение. Гераклит отождествляет начало мироздания не с каким-либо сверхприродным существом, а с одним из состояний вещества, в котором к тому же видит не только генетическое («был»), но и субстанциальное («есть») начало. Теогония сменяется космогонией, фантазирование о мироздании — мышлением о нем. Но уместно заметить, что первобытный мифологический антропоморфизм нашел своего преемника в лице антропоморфизма философско-идеалистического, когда мироздание уподобляется человеку в аспекте мышления. Такой

философский антропоморфизм проявляется и у Аристотеля в его учении о боге как о самом себе мыслящем мышлении и о первоначалах мироздания.

Назовем теперь предшествующие Аристотелю школы и учения. Вообще говоря, античную философию, которая была целостным явлением в истории философии, т. е. имела свое начало, середину и завершение, можно разделить на пять периодов. Первый из них мы обозначим как нулевой — это предфилософия. Заметим, что все существующее во времени имеет свою историю, а все имеющее историю имеет и предысторию, причем всякая история без своей предыстории непонятна[2]. Первый же период античной философии — период ее зарождения из мифологического мировоззрения — явился как бы диалектическим отрицанием последнего под влиянием развивающегося знания и мышления. К этому периоду относятся первые философские антимифологические учения, которые еще полны мифологических образов и имен, что объясняется недостаточной развитостью понятийно-категориального аппарата. Создателями этих учений были философы Милетской школы (Фалес, Анаксимапдр, Анаксимен), зачинатель школы элеатов Ксенофан, Пифагор и ранние пифагорейцы — устроители Пифагорейского союза, философ-одиночка Гераклит и его современник и философский антипод Парменид — главный представитель уже упомянутой школы элеатов. Все эти философы жили в VI в. Второй период в истории античной философии — период ее зрелости — является главным, наиболее значительным и наиболее сложным. Сюда относятся учения великих натурфилософов— Эмпедокла и Анаксагора, Левкиппа и Демокрита, а также пифагорейца Филолая и средних пифагорейцев. К этому же периоду относится движение софистов, впервые обратившихся к антропологической, а в связи с ней и к этическо-социальной проблематике. В учениях софистов и Сократа зарождается также проблема философской методологии. Время деятельности упомянутых философов — V в. — составляет первую половину рассматриваемого периода истории античной философии. Вторая его половина приходится на IV в. Это время деятельности Платона, первого сознательного античного идеалиста, введшего в философский обиход термин «идея» именно как «идеальное» (в обыденном языке это слово имело значение «вид», «образ»). Сюда относится и начало деятельности так называемых сократических школ (киников, киренаиков и др.). Учение Аристотеля завершает этот период. Об остальных периодах мы будем говорить в Заключении.

Источник

Теория рабства Аристотеля.

Заслуга Аристотеля сводилась к тому, что он сумел выделить основные классы современного ему общества и сделал попытку дать теоретическое объяснение этому делению.

Отсюда видно, что Аристотель выводил деление на рабов и рабовладельцев из естественных различий в способностях и склонностях, по природе присущих различным людям. По этой логике получалось, что такое деление вечно и естественно. Однако уже в античную эпоху стала очевидной несостоятельность такой точки зрения. Появлялись представления о том, что рабство не имеет основы в естественных различиях между людьми, а возникает благодаря насилию. И об этом Аристотель был прекрасно осведомлен. Он писал, выделяя две точки зрения на происхождение рабства: «…по мнению одних, власть господина над рабом есть своего рода наука, причем и эта власть и организация семьи, и государство, и царская власть – одно и то же…Наоборот, по мнению других, самая власть господина над рабом противоестественна; лишь по закону один – раб, а другой – свободный, по природе же никакого различия нет. Поэтому и власть господина над рабом, как основанная на насилии, несправедлива». (1. С. 380-381).Да и определение раба, данное самым Аристотелем, содержит намек на то, что это состояние человека вовсе не обусловлено его способностями, а имеет социальный характер, проистекает из отношений собственности одного человека на другого. Аристотель писал: «…кто по природе принадлежит не самому себе, а другому и при этом все-таки человек, тот по своей природе раб». (1.С. 382).

В противоречии со своей основной позицией относительно рабства Аристотель близко подходил к мысли о его социальной и исторической обусловленности. Он догадывался об историческом характере рабства и его зависимости от уровня развития производства. Аристотель писал: «…если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы». (1. С. 381).[1]

Учение Аристотеля о рабстве, не вписывается в его методологическую «товарную» парадигму. Однако оно не выходит за рамки присущего ему диалектического образа мышления, составной частью которого выступает эта парадигма. Об общенаучном подходе к анализу различных явлений Аристотель писал: «Умения и науки…имеют дело с противоположностями: способность видеть есть способность видеть белое и черное, врачебное искусство – умение обращаться со здоровьем и болезнью, физика – это знание о движении и неподвижности и т. п.». (1. С. 717).

Первые, во многом интуитивные, шаги Аристотеля по разработке методологии систематического анализа экономических явлений оказали огромное воздействие на все последующее развитие экономической мысли. Они получили дальнейшее развитие в трудах всех выдающихся экономистов-мыслителей, начиная от У. Петти, А. Смита и Д. Рикардо до К. Маркса, А. Маршалла и Дж. М. Кейнса.

1.Аристотель. Сочинения в 4 т. М.: Мысль, 1984, Т. 4,

с. 154-158, 376-412. См. также вступительные статьи к т. 4.

2. Блауг М.. Экономическая мысль в ретроспективе. М.: Дело,1994.

3. История экономических учений. М.: Изд-во МГУ, 1989. С. 23-24.

4. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. изд. 2-е, т. 23.С. 68-70, 92,95, 163, 175, 338,

5. Розенберг Д. И. История политической экономии. Т. I. М.: Государственное

социально-экономическое издательство. 1940. Гл.I. п. 4.

6. Шумпетер Й. А. История экономического анализа. В 3 т. Спб. 2001, т. I.

7. Философская энциклопедия. М.: Советская энциклопедия, 1960, т. I.

8. Экономическая энциклопедия. Политическая экономия. М.: Советская энциклопедия,

1960, т. I. Статья «Аристотель».

Источник

Политика (Аристотель)/О домохозяйстве и рабстве

О домохозяйстве и рабстве

1. Уяснив, из каких элементов состоит государство, мы должны прежде всего сказать об организации семьи, ведь каждое государство слагается из отдельных семей. Семья в свою очередь состоит из элементов, совокупность которых и составляет ее организацию. В совершенной семье два элемента: рабы и свободные. Так как исследование каждого объекта должно начинать прежде всего с рассмотрения мельчайших частей, его составляющих, а первоначальными и мельчайшими частями семьи являются господин и раб, муж и жена, отец и дети, то и следует рассмотреть каждый из этих: трех элементов: что каждый из них представляет собой и каковым он должен быть.

2. [Отношения, существующие между тремя указанными парными элементами, можно охарактеризовать] так: господское, брачное (сожительство мужа и жены не имеет особого термина для своего обозначения) и третье — отцовское (и это отношение не обозначается особым термином). Пусть их будет три, именно названные нами (существует еще один элемент семьи, который, по мнению одних, и есть ее организация, а по мнению других, составляет главнейшую часть ее; я имею в виду так называемое искусство накопления; в чем оно состоит — мы разберем дальше).

Остановимся прежде всего на господине и рабе и посмотрим на их взаимоотношения с точки зрения практической пользы. Можем ли мы для уяснения этого отношения стать на более правильную сравнительно с имеющимися теориями точку зрения?

3. Дело в том, что, по мнению одних, власть господина над рабом есть своего рода наука, причем и эта власть и организация семьи, и государство, и царская власть — одно и то же, как мы уже упомянули вначале. Наоборот, по мнению других, самая власть господина над рабом противоестественна; лишь по закону один — раб, другой — свободный, по природе же никакого различия нет. Поэтому и власть господина над рабом, как основанная на насилии, несправедлива.

4. Собственность есть часть дома, и приобретение есть часть семейной организации: без предметов первой необходимости нельзя не только хорошо жить, но и вообще жить. Во всех ремеслах с определенно поставленной целью нужны бывают соответствующие орудия, если работа должна быть доведена, до конца, и из этих орудий одни являются неодушевленными, — другие — одушевленными (например, для кормчего руль — неодушевленное орудие, рулевой — одушевленное), потому что в искусствах ремесленник- играет роль орудия. Так точно и для домохозяина собственность оказывается своего рода орудием для существования. И приобретение собственности требует массу орудий, причем раб — некая одушевленная собственность, как и вообще в искусствах всякий ремесленник как орудие стоит впереди других инструментов.

5. Если бы каждое орудие могло выполнять свойственную ему работу само, по данному ему приказанию или даже его предвосхищая, и уподоблялось бы статуям Дедала или треножникам Гефеста, о которых поэт говорит, что они «сами собой (aytomatoys) входили в собрание богов»; если бы ткацкие челноки сами ткали, а плектры сами играли на — кифаре, тогда и зодчие не нуждались бы в работниках, а господам не нужны были бы рабы. Орудия как таковые имеют своим назначением продуктивную деятельность (poietika), собственность же является орудием деятельности активной (praktikon); ведь, пользуясь ткацким челноком, мы получаем нечто иное, чем его применение; одежда же и ложе являются для нас только предметами пользования.

6. В силу специфического отличия продуктивной и активной деятельности, конечно, соответственно различны и те орудия, которые потребны для той и для другой. Но жизнь — активная деятельность (praxis), а не продуктивная (poiesis); значит, и раб служит тому, что относится к области деятельности активной. «Собственность» нужно понимать в том же смысле, что и «часть». Часть же есть не только часть чего-либо другого, но она вообще немыслима без этого другого. Это вполне приложимо и к собственности. Поэтому господин есть только господин раба, но не принадлежит ему; раб же не только раб господина, но и всецело принадлежит ему.

7. Из вышеизложенного ясно, что такое раб по своей природе и по своему назначению: кто по природе принадлежит не самому себе, а другому и при этом все-таки человек, тот по своей природе раб. Человек же принадлежит другому в том случае, если он, оставаясь человеком, становится собственностью; последняя представляет собой орудие активное и отдельно существующее. После этого нужно рассмотреть, может ли или не может существовать по природе такой человек, то есть раб, и лучше ли и справедливо ли быть кому-либо рабом или нет, но всякое рабство противно природе.

8. Нетрудно ответить на эти вопросы и путем теоретических рассуждений, и на основании фактических данных. Ведь властвование и подчинение не только необходимы, но и полезны, и прямо от рождения некоторые существа различаются [в том отношении, что одни из них как бы предназначены] к подчинению, другие — к властвованию. Существует много разновидностей властвующих и подчиненных, однако, чем выше стоят подчиненные, тем более совершенна сама власть над ними; так, например, власть над человеком более совершенна, чем власть над животным. Ведь, чем выше стоит мастер, тем совершеннее исполняемая им работа; но, где одна сторона властвует, а другая подчиняется, там только и может идти речь о какой-либо их работе.

9. И во всем, что, будучи составлено из нескольких частей, непрерывно связанных одна с другой или разъединенных, составляет единое целое, сказывается властвующее начало и начало подчиненное. Это общий закон природы, и, как таковому, ему подчинены одушевленные существа. Правда, и в предметах неодушевленных, например в музыкальной гармонии, можно подметить некий принцип властвования; но этот вопрос может, пожалуй, послужить предметом специального исследования.

10. Живое существо состоит прежде всего из души и тела; из них по своей природе одно — начало властвующее, другое — начало подчиненное. Разумеется, когда дело идет о природе предмета, последний должен рассматриваться в его природном, а не в извращенном состоянии. Поэтому надлежит обратиться к рассмотрению такого человека, физическое и психическое начала которого находятся в наилучшем состоянии; на этом примере станет ясным наше утверждение; У людей же испорченных или расположенных к испорченности в силу их нездорового и противного природе состояния зачастую может показаться, что тело властвует над душой.

11. Согласно нашему утверждению, во всяком живом существе прежде всего можно усмотреть власть господскую и политическую. Душа властвует над телом, как господин, а разум над вашими стремлениями — как государственный муж. Отсюда ясно, сколь естественно и полезно для тела быть в подчинении у души, а для подверженной аффектам части души- быть в подчинении у разума и рассудочного элемента души и, наоборот, какой всегда получается вред при равном или обратном соотношении.

12. То же самое положение остается в силе и в отношении человека и остальных живых существ. Так, домашние животные по своей природе стоят выше, чем дикие, и для всех домашних животных предпочтительнее находиться в подчинении у человека: так они приобщаются к своему благу (sоterias). Так же и мужчина по отношению к женщине: первый по своей природе выше, вторая — ниже, и вот первый властвует, вторая находится в подчинении. Тот же самый принцип неминуемо должен господствовать и во всем человечестве.

13. Все те, кто в такой сильной степени отличается от других людей, в какой душа отличается от тела, а человек от животного (это бывает со всеми, чья деятельность заключается в применении физических сил, и это наилучшее, что они могут дать), те люди по своей природе — рабы; для них, как и для вышеуказанных существ, лучший удел — быть в подчинении у такой власти. Ведь раб по природе — тот, кто может принадлежать другому (потому он и принадлежит другому) и кто причастен к рассудку в такой мере, что способен понимать его приказания, но сам рассудком не обладает. Что же касается остальных живых существ, то они не способны к понимание приказаний рассудка, но повинуются движениям чувств.

14. Впрочем, польза, доставляемая домашними животными мало чем отличается от пользы, доставляемой рабами и те и другие своими физическими силами оказывают помощь в удовлетворении наших насущных потребностей. Природа желает, чтобы и физическая организация свободных людей отличалась от физической организации рабов: у последних тело мощное, пригодное для выполнения необходимых физических трудов; свободные же люди держатся прямо и не способны к выполнению подобного рода работ, зато они пригодны для политической жизни, а эта последняя разделяется у них на деятельность в военное и мирное время. Впрочем, зачастую случается и наоборот: одни имеют, только свойственные свободным тела, а другие — только души.

15. Ясно, во всяком случае, следующее: если бы люди отличались между собой только физической организацией в такой степени, в какой. отличаются, от них в этом отношении изображения богов, то все признали бы, что люди, уступающие в отношении физической организации, достойны быть рабами. Если это положение справедливо относительно физической природы людей, то еще более справедливо установить такое разграничение относительно их психической природы, разве что красоту души не так легко увидеть, как красоту тела. Очевидно, во всяком случае, что одни люди по природе свободны, другие — рабы, и этим последним быть рабами и полезно и справедливо.

16. Нетрудно усмотреть, что правы в некотором отношении и те, кто утверждает противное. В самом деле, выражения «рабство» и «раб» употребляются в двояком смысле: бывает раб и рабство и по закону; закон является своего рода соглашением, в силу которого захваченное на войне называют собственностью овладевших им. Это право многие причисляют к противозакониям из тех, что иногда вносят ораторы: было бы ужасно, если бы обладающий большой физической силой человек только потому, что он способен к насилию, смотрел на захваченного путем насилия как на раба и подвластного себе. И одни держатся такого мнения, другие — иного, и притом даже среди мудрецов.

17. Причиной этого разногласия в мнениях, причем жаждая сторона приводит в пользу защищаемого ею положения свои доводы, служит то, что и добродетель вполне. может, раз ей даны на то средства, прибегать до известной степени к насилию; что всякого рода превосходство всегда заключает в себе преизбыток какого-либо блага, так что и насилию, кажется, присущ до известной степени элемент добродетели; следовательно, спорить можно только о справедливости. По мнению одних, со справедливостью связано благоволение к людям; по мнению других, справедливость заключается уже в том, чтобы властвовал человек более сильный.

18. При изолированном противопоставлении этих положений оказывается, что ни одно из них не обладает ни силой, ни убедительностью, будто лучшее в смысле добродетели не должно властвовать и господствовать. Некоторые, опираясь, как они думают, на некий принцип справедливости (ведь закон есть нечто справедливое), полагают, что рабство в результате войны справедливо, но в то же время и отрицают это. В самом деле, ведь самый принцип войны можно считать несправедливым, и никоим образом нельзя было бы утверждать, что человек, не заслуживающий быть рабом, все-таки должен стать таковым. Иначе окажется, что люди заведомо самого благородного происхождения могут стать рабами и потомками рабов только потому, что они, попав в плен, были проданы в рабство. Поэтому защитники последнего из указанных мнений не хотят называть их рабами, но называют так только варваров. Однако, когда они это говорят, они ищут не что-нибудь другое, а лишь рабство по природе, о чем мы и сказали с самого начала; неизбежно приходится согласиться, что одни люди повсюду рабы, другие нигде таковыми не бывают.

19. Таким же точно образом они судят и о благородстве происхождения. Себя они считают благородными не только у себя, но и повсюду, варваров же — только на их родине, как будто в одном случае имеется благородство и свобода безусловные, в другом — небезусловные. В таком духе говорит и Елена у Феодекта: «Меня, с обеих сторон происходящую от божественных предков, кто решился бы, назвать рабыней?» Говоря это, они различают человека рабского и свободного положения, людей благородного и неблагородного происхождения единственно по признаку добродетели и порочности; при этом предполагается, что как от человека рождается человек, а от животного — животное, так и от хороших родителей — хороший; природа же зачастую стремится к этому, но достигнуть этого не может.

20. Из сказанного, таким образом, ясно, что колебание [во взглядах на природу рабства] имеет некоторое основание: с одной стороны, одни не являются по природе рабами, а другие — свободными, а с другой стороны, у некоторых это различие существует и для них полезно и справедливо одному быть в рабстве, другому — господствовать, и следует, чтобы один подчинялся, а другой властвовал и осуществлял вложенную в него природой власть, так чтобы быть господином. Но дурное применение власти не приносит пользы ни ю тому ни другому: ведь что полезно для части, то полезно и для целого, что полезно для тела, то полезно и для души, раб же является некоей частью господина, как бы одушевленной, хотя и отделенной, частью его тела.

21. Поэтому полезно рабу и господину взаимное дружеское отношение, раз их взаимоотношения покоятся на естественных началах; а у тех, у кого это не так, но отношения основываются на законе и насилии, происходит обратное.

Из предыдущего ясно и то, что власть господина и власть государственного мужа, равно как и все виды власти, не тождественны, как то утверждают некоторые. Одна — власть над свободными по природе, другая — власть над рабами. Власть господина в семье — монархия (ибо всякая семья управляется своим господином монархически), власть же государственного мужа — это власть над свободными и равными.

22. Господином называют не за знания, а за природные свойства; точно так же обстоит дело с рабом и свободным. Правда, можно вообразить и науку о власти господина, как и науку о рабстве, последнюю — вроде той, какая существовала в Сиракузах, где некто обучал людей рабству: за известное вознаграждение он преподавал молодым рабам знания, относящиеся к области обычного рода домашних услуг. Такое обучение могло бы простираться и на дальнейшие области, например можно было бы обучать кулинарному искусству и остальным подобного же рода статьям домашнего услужения. Работы ведь бывают разные — одни более высокого, другие более насущного характера, как говорит и пословица «Раб рабу, господин господину — рознь».

23. Все подобного рода науки — рабские, господская же наука — как пользоваться рабом, и быть господином вовсе не значит уметь приобретать рабов, но уметь пользоваться ими. В этой науке нет ничего ни великого, ни возвышенного: ведь то, что раб должен уметь исполнять, то господин должен уметь приказывать. Поэтому у тех, кто имеет возможность избежать таких хлопот, управляющий берет на себя эту обязанность, сами же они занимаются политикой или философией. Что же касается науки о приобретении рабов (в той мере, в какой оно справедливо), то она отличается от обеих вышеуказанных, являясь чем-то вроде науки о войне или науки об охоте. Вот наши соображения о рабе и господине.

Источник

Частная и общественная жизнь греков.

Раб­ство.

1. Пер­во­быт­ное раб­ство.

В боль­шин­стве бога­тых домов штат рабов дале­ко не дохо­дил до таких гро­мад­ных раз­ме­ров, и неред­ко с. 182 слу­ча­лось, что земле­вла­дель­цы совер­шен­но не име­ли рабов. У Одис­сея рабы зани­ма­лись пре­иму­ще­ст­вен­но при­смот­ром за скотом. В Ита­ке были, напри­мер, пас­ту­хи для сви­ней, коз, волов и овец. Меж­ду ними суще­ст­во­ва­ла извест­ная иерар­хия. Так, у Эвмея было четы­ре под­чи­нен­ных. Кро­ме того есть ука­за­ния на долж­ность глав­но­го над­смотр­щи­ка над вола­ми и глав­но­го пас­ту­ха.

Эвмей, кото­ро­му было пору­че­но веде­ние само­сто­я­тель­но­го дела, жил очень неза­ви­си­мо. Для уго­ще­ния сво­их гостей и для сво­его соб­ст­вен­но­го сто­ла он мог поль­зо­вать­ся сви­нья­ми, нахо­дя­щи­ми­ся на его попе­че­нии; он, не спра­ши­вая ни у кого раз­ре­ше­ния, стро­ил хле­вы; у него были день­ги, кото­рые дали ему воз­мож­ность купить раба; он стра­дал толь­ко пото­му, что боял­ся смер­ти Одис­сея и рас­хи­ще­ния его иму­ще­ства жени­ха­ми Пене­ло­пы. Сле­ду­ет отме­тить, что эта кар­ти­на отно­ше­ний не пред­став­ля­ет чего-то иде­аль­но­го, исклю­чи­тель­но­го. Всюду раб любит с. 183 сво­его гос­по­ди­на и, в свою оче­редь, любим им. Рабы при­ни­ма­ют уча­стие в печа­лях и радо­стях хозя­и­на; их обра­ще­ние с ним носит харак­тер фами­льяр­но­сти и почти­тель­но­сти, и на его бла­го­склон­ность рабы отве­ча­ют без­гра­нич­ной пре­дан­но­стью.

2. Мне­ние Ари­сто­те­ля о раб­стве.

Если подоб­ные идеи про­воз­гла­шал такой вели­кий ум, как Ари­сто­тель, нетруд­но дога­дать­ся, како­вы долж­ны были быть обще­при­ня­тые взгляды. Гре­ки нико­гда не сомне­ва­лись в необ­хо­ди­мо­сти и закон­но­сти раб­ства.

3. Источ­ни­ки раб­ства.

В V и IV веках до Р. Х. раб­ство попол­ня­лось несколь­ки­ми раз­лич­ны­ми источ­ни­ка­ми.

Преж­де все­го, были рабы, родив­ши­е­ся в доме ( οἰκο­γενεῖς ). Они при­над­ле­жа­ли не сво­им отцам или мате­рям, кото­рые, как рабы, были лише­ны пра­ва вла­деть чем бы то ни было, а гос­по­ди­ну сво­их отцов или мате­рей. Чис­ло таких рабов вооб­ще было не очень вели­ко.

Нако­нец, поте­ря сво­бо­ды мог­ла быть резуль­та­том поста­нов­ле­ния суда. Так нака­зы­ва­ли ино­стран­цев, кото­рые скры­ва­ли свое поло­же­ние и пыта­лись путем обма­на про­ник­нуть в чис­ло граж­дан. Граж­да­нин, выкуп­лен­ный из пле­на кем-нибудь из сво­их сооте­че­ст­вен­ни­ков, лишал­ся сво­бо­ды, если не вно­сил сум­мы сво­его выку­па; но сомни­тель­но, чтобы эта угро­за когда-нибудь при­во­ди­лась в испол­не­ние. Одно поста­нов­ле­ние, издан­ное горо­дом Гали­кар­нассом око­ло 457 года до Р. Х., как вре­мен­ная мера, допус­ка­ет воз­мож­ность в неко­то­рых слу­ча­ях про­да­вать людей в чужие края.

4. Про­да­жа рабов.

Гре­че­ский писа­тель Луки­ан 7 в сво­ем сочи­не­нии, оза­глав­лен­ном « Рас­про­да­жа душ » ( Βίων πρᾶ­σις ), дает сати­ри­че­скую кар­ти­ну про­да­жи Зев­сом фило­со­фов, при­ме­няя к это­му тор­гу при­е­мы, употреб­ляв­ши­е­ся при про­да­же рабов.

5. Сто­и­мость рабов.

Обыч­ную цену рабов, употреб­ля­е­мых при добы­че сереб­ра или на самых тяже­лых поле­вых работах, мож­но опре­де­лить в две или в две с поло­ви­ной мины (око­ло 74— 93 руб.). Сто­и­мость раба-ремес­лен­ни­ка долж­на была в сред­нем быть выше — от трех до четы­рех мин (око­ло 110— 148 руб.), ино­гда она дохо­ди­ла до четы­рех с поло­ви­ной мин (око­ло 167 руб.); глав­ные же масте­ра сто­и­ли от пяти до шести мин (око­ло 185— 222 руб.). Один грек запла­тил за сво­его управ­ля­ю­ще­го даже талант (око­ло 2200 руб.), но это был слу­чай исклю­чи­тель­ный.

Сто­и­мость домаш­них рабов изме­ня­лась, как и сто­и­мость рабов-чер­но­ра­бо­чих, в зави­си­мо­сти от того, пред­на­зна­ча­лись ли они для самых обык­но­вен­ных работ или для долж­но­стей, пред­по­ла­гав­ших боль­шее умст­вен­ное раз­ви­тие или извест­ную бли­зость к гос­по­дам. Демо­сфен 9 с. 188 в одной сво­ей речи упо­ми­на­ет о рабе цен­но­стью в две мины (око­ло 74 руб.), но не ука­зы­ва­ет его назна­че­ния; в дру­гой речи одна рабы­ня оце­не­на в пять мин (око­ло 185 руб.); эта циф­ра, полу­чив­ша­я­ся путем судеб­ной оцен­ки, может рас­смат­ри­вать­ся как наи­выс­шая в дан­ном слу­чае. Впро­чем, цена в пять мин была доволь­но обыч­ной, если раб отли­чал­ся каким-нибудь талан­том. Рабы, слу­жа­щие для удо­вле­тво­ре­ния потреб­но­стей рос­ко­ши, цени­лись, разу­ме­ет­ся, доро­же. Самый пло­хой повар при най­ме полу­чал не менее 6 обо­лов (око­ло 36 коп.) в день.

В над­пи­сях, отно­ся­щих­ся к актам отпу­ще­ния на волю, нахо­дит­ся мно­же­ство ука­за­ний на цены. Самая обыч­ная цена — от до мин (око­ло 110— 148 руб.). В одном сбор­ни­ке над­пи­сей (Веше­ра и Фукар­та) упо­ми­на­ет­ся, во-пер­вых, при­бли­зи­тель­но о 150 неволь­ни­ках, из кото­рых поло­ви­на состо­я­ла из муж­чин, поло­ви­на из жен­щин, про­дан­ных по три мины за каж­до­го, и, во-вто­рых, о 120 — ценою по 4 мины. И выше и ниже этих цен циф­ры силь­но пада­ют или повы­ша­ют­ся. Так, 45 рабов — из них 20 жен­щин — про­да­ны по 2 мины (око­ло 74 руб.), 14 — в боль­шин­стве моло­дые девуш­ки или юно­ши — по 1 мине с неболь­шим (око­ло 40 руб.), трое или чет­ве­ро — менее, чем по мине. С дру­гой сто­ро­ны, тут ука­зы­ва­ет­ся, что 40 чело­век, муж­чин и жен­щин, были про­да­ны по 5 мин (око­ло 180 руб.); 20— 25 чело­век — по 6 мин (око­ло 222 руб.); 1 чело­век за 7 мин (око­ло 259 руб.); один неволь­ник и один уро­же­нец Сидо­на — за 8 мин (око­ло 296 руб.); еще один — за 9 мин (око­ло 333 руб.); три жен­щи­ны, родив­ши­е­ся дома, — за 7, 8 и 10 мин (око­ло 259, 296 и 370 руб.); еще одна — за 8 мин; дру­гая, флей­тист­ка или изгото­ви­тель­ни­ца флейт, — за 10 мин; юно­ша, родив­ший­ся дома, — за 10 мин; жен­щи­на, родив­ша­я­ся дома, — за 15 мин (око­ло 555 руб.). Вар­ва­ры про­да­ют­ся ино­гда так­же по самой высо­кой цене. Из пяти чело­век, оце­нен­ных по 10 мин, два были фра­кий­цы и один уро­же­нец Гала­ты. Сто­и­мость одно­го армя­ни­на дости­га­ет 18 мин (око­ло 666 руб.).

с. 189 Сле­ду­ет при­ба­вить, что отпу­ще­ния на волю этих рабов были обстав­ле­ны тяже­лы­ми усло­ви­я­ми и что для мно­гих из них к денеж­но­му выку­пу при­со­еди­ня­лись дру­гие обя­за­тель­ства: то воль­ноот­пу­щен­ник вынуж­ден был оста­вать­ся на опре­де­лен­ное вре­мя или на всю жизнь у про­дав­ца, то дол­жен выпла­чи­вать это­му про­дав­цу, или за него — како­му-нибудь дру­го­му лицу, извест­ный оброк; подоб­ные усло­вия состав­ля­ли как бы допол­ни­тель­ную пла­ту, кото­рая неиз­беж­но долж­на была умень­шить основ­ную сум­му.

6. Мест­но­сти, постав­ляв­шие рабов.

Два рода доку­мен­тов дают ука­за­ния на то, откуда обык­но­вен­но достав­ля­ли рабов.

С дру­гой сто­ро­ны, име­ет­ся мно­го дель­фий­ских 12 над­пи­сей III и II века до Р. Х., в кото­рых ука­за­но про­ис­хож­де­ние раба.

Соглас­но иссле­до­ва­ни­ям Вал­ло­на 13 (т. I, стр. 171— 173), сре­ди трех­сот рабов насчи­ты­ва­ет­ся 18 фра­кий­цев (7 муж­чин и 11 жен­щин), 15 сирий­цев (из них 10 жен­щин), 2 фри­гий­ца и 2 лидий­ца (из них по одной жен­щине на каж­дую стра­ну), 7 уро­жен­цев Гала­ты, 3 кап­па­до­кий­ца, 4 армя­ни­на (из кото­рых одна жен­щи­на), 4 илли­рий­ца (из них 3 жен­щи­ны), 3 сар­ма­та (из них 2 жен­щи­ны), одна уро­жен­ка стра­ны бастар­нов, 2 ара­ба, 1 еврей и 1 еврей­ка. Из Мизии, Вифи­нии, Пафла­го­нии, зем­ли тиба­ре­нов, Мео­ти­ды, Сидо­на, Кип­ра, Егип­та было достав­ле­но по одно­му рабу. Встре­ча­ют­ся так­же и рабы гре­че­ско­го про­ис­хож­де­ния. Оте­че­ст­вом их явля­ют­ся Македо­ния, Эпир, Пео­ния, Перре­бия, Ата­ма­ния, Бео­тия, Фокида, Лок­рида, Хал­киди­ка, Мега­ра, Лако­ния (6 муж­чин и 3 жен­щи­ны), Герак­лея Пон­тий­ская, Алек­сан­дрия, Апа­мея и т. п. И эти рабы были не вар­ва­ры, при­ве­зен­ные из этих стран, а мест­ные уро­жен­цы, гре­ки, впав­шие в раб­ство.

7. Чис­ло рабов.

« Тем не менее гре­ки охот­но при­дер­жи­ва­лись пра­ви­ла Ари­сто­те­ля, что боль­шое чис­ло при­слу­ги пред­став­ля­ет неудоб­ство. У само­го Ари­сто­те­ля было три­на­дцать рабов; три дру­гие фило­со­фа (Фео­фраст, Стра­тон и Ликон) име­ли от 6 до 12 рабов каж­дый. Надо думать из ува­же­ния к логи­ке, что эти чис­ла не выхо­ди­ли из гра­ниц уме­рен­но­сти, пред­пи­сы­вае­мой все­ми эти­ми фило­со­фа­ми. Но было ли это обыч­ной нор­мой? Конеч­но, нет: иные мог­ли удо­вле­тво­рить­ся мень­шим чис­лом. При сред­нем же достат­ке коли­че­ство рабов ред­ко опус­ка­лось ниже трех или четы­рех. Во всех сце­нах комедии, про­ис­хо­дя­щих внут­ри дома, рабы игра­ют такую роль, для выпол­не­ния кото­рой пред­по­ла­га­ет­ся не мень­шая циф­ра их; а то, что мож­но наблюдать в теат­ре, так вер­но отра­жаю­щем жизнь гре­че­ско­го обще­ства, нахо­дит­ся и в тех кар­ти­нах дей­ст­ви­тель­ной жиз­ни, кото­рые рису­ют нам ора­то­ры. Ксе­но­фан 16 жалу­ет­ся, что его бед­ность не поз­во­ля­ет ему иметь даже двух рабов.

8. Поло­же­ние раба.

Раб в извест­ном отно­ше­нии был чле­ном семьи. Когда он всту­пал в какое-нибудь афин­ское семей­ство, его по обы­чаю сажа­ли у оча­га и бро­са­ли ему на голо­ву сухие фиги, фини­ки и пече­нья, как бы при­об­щая его к домаш­ней рели­гии. Тем не менее бла­го­да­ря этой цере­мо­нии он не полу­чал ника­ких поло­жи­тель­ных прав. В прин­ци­пе раб был ничто и не поль­зо­вал­ся пра­вом вла­деть каким бы то ни было иму­ще­ст­вом. Он был в пол­ной вла­сти сво­его гос­по­ди­на, кото­рый мог по про­из­во­лу рас­по­ря­жать­ся лич­но­стью сво­его раба и взять себе даже мел­кие его сбе­ре­же­ния. Зави­си­мость раба была без­гра­нич­на; закон, пра­во­судие не суще­ст­во­ва­ли для него; хотя на него смот­ре­ли как на чело­ве­че­ское суще­ство, но обра­ща­лись с ним, как с пред­ме­том соб­ст­вен­но­сти.

Раб, живя в посто­ян­ном обще­нии с гос­по­ди­ном и с. 194 явля­ясь свиде­те­лем всех его поступ­ков, дол­жен был ока­зы­вать на него извест­ное вли­я­ние. Один из кли­ен­тов ора­то­ра Лизия 20 стре­мил­ся дока­зать сво­им судьям, что он не мог совер­шить пре­ступ­ле­ния, в кото­ром его обви­ня­ли; он ука­зы­вал, что подоб­ная неосто­рож­ность с его сто­ро­ны была бы очень небла­го­ра­зум­на. « Посту­пив таким обра­зом, я попал бы в зави­си­мость от моих рабов; с это­го вре­ме­ни я не имел бы воз­мож­но­сти нака­зы­вать их даже за самые важ­ные про­ступ­ки, пото­му что моя стро­гость мог­ла бы побудить их искать мще­ния путем доно­са » (VII, 16). С раба­ми обхо­ди­лись береж­но пото­му, что их содей­ст­вие было необ­хо­ди­мо во всем, и пото­му, что гос­по­да посто­ян­но нуж­да­лись в их помо­щи или их соуча­стии.

9. Харак­тер раба.

Гре­че­ская комедия дает нам доволь­но точ­ное поня­тие о роли и харак­те­ре рабов.

В древ­ней комедии (т. е. до кон­ца V века) раб высту­па­ет еще мало: он не игра­ет в ней глав­ной роли, как не играл ее и в дей­ст­ви­тель­ной жиз­ни. Он появ­ля­ет­ся лишь в каче­стве неиз­беж­ной подроб­но­сти или же в интер­медии для того, чтобы раз­вле­кать и забав­лять пуб­ли­ку сво­и­ми воп­ля­ми, когда его били. Одна­ко в « Осах » и в « Мире » Ари­сто­фа­на 22 рабам отво­дит­ся уже бо ́ льшая роль в диа­ло­гах и в ходе пье­сы. В « Лягуш­ках » и в « Плу­то­се » того же авто­ра они сво­им при­сут­ст­ви­ем и коми­че­ски­ми выход­ка­ми оду­шев­ля­ют все дей­ст­вие. В « Лягуш­ках » таким лицом явля­ет­ся Ксан­тий со сво­и­ми гру­бы­ми сло­веч­ка­ми и с. 196 сме­лы­ми отве­та­ми; он сме­ет­ся над хваст­ли­вы­ми выход­ка­ми сво­его гос­по­ди­на и пер­вен­ст­ву­ет над ним сво­ей твер­до­стью в мину­ту опас­но­сти. В « Плу­то­се » в нача­ле пье­сы появ­ля­ет­ся Кари­он; он сокру­ша­ет­ся о печаль­ном поло­же­нии раба, кото­рый свя­зан с судь­бой сво­его гос­по­ди­на и фаталь­ным обра­зом вовле­ка­ет­ся в послед­ст­вия его безумств, но пыта­ет­ся испра­вить слу­чив­ше­е­ся, рас­спра­ши­ва­ет, сове­ту­ет, про­яв­ля­ет жела­ние вме­шать­ся и дей­ст­ви­тель­но вме­ши­ва­ет­ся во все.

Раб Ари­сто­фа­на — все­гда один и тот же тип: любо­пыт­ный и назой­ли­вый, без­за­стен­чи­вый насмеш­ник; он хочет быть на рав­ной ноге со сво­им гос­по­ди­ном; это стрем­ле­ние про­яв­ля­ет­ся в вопро­сах, кото­рые он пред­ла­га­ет гос­по­ди­ну, и в сове­тах, кото­рые он ему дает; раб как бы сопер­ни­ча­ет со сво­им пове­ли­те­лем в авто­ри­те­те.

Эти чер­ты еще явст­вен­нее про­яв­ля­ют­ся в « новой комедии » IV и III веков. Изо­бра­жая част­ную жизнь, она есте­ствен­но долж­на была отве­сти боль­ше места и рабу. Чаще все­го раб тут явля­ет­ся основ­ной пру­жи­ной интриг и попа­да­ет, таким обра­зом, в самый центр дей­ст­вия; бла­го­да­ря это­му новая комедия суме­ла выста­вить в более ярком све­те отно­ше­ния, свя­зы­ваю­щие его с дру­ги­ми людь­ми и осо­бен­но с гос­по­ди­ном. Эта комедия не дошла до нас, но мы зна­ко­мы с нею по Плав­ту и Терен­цию, кото­рые заим­ст­во­ва­ли из нее боль­шин­ство сво­их сюже­тов. Почти у всех рабов Плав­та про­яв­ля­ет­ся по отно­ше­нию к их гос­по­дам тот лег­кий и фами­льяр­ный тон, кото­рый, как обще­рас­про­стра­нен­ный обы­чай, был гораздо более свой­ст­вен Афи­нам, чем Риму. Тако­вы имен­но Эпидик и Псев­дол в двух пье­сах того же наиме­но­ва­ния: Эпидик утвер­жда­ет, что он заста­вит посту­пать по-сво­е­му сво­его гос­по­ди­на и его дру­га — двух умней­ших людей в Сове­те, и затем встре­ча­ет их гнев таки­ми откро­вен­ны­ми при­зна­ни­я­ми и дерз­кою покор­но­стью, что застав­ля­ет их опа­сать­ся новой ловуш­ки. Псев­дол наг­ло появ­ля­ет­ся перед Симо­ном и, сооб­щая о сво­ем наме­ре­нии обма­нуть его в тече­ние того же само­го дня, с. 197 пред­ла­га­ет ему побить­ся с ним об заклад, что тот не смо­жет поме­шать ему; когда же раб одер­жи­ва­ет победу, то застав­ля­ет Симо­на поло­жить ему на пле­чи выиг­ран­ные им 20 мин.

10. Обще­ст­вен­ные рабы.

В одном отче­те о рас­хо­дах, про­из­веден­ных в 329— 328 году, упо­ми­на­лось о 17 рабах, употреб­ляв­ших­ся при стро­и­тель­ных работах. Государ­ство рас­хо­до­ва­ло на чело­ве­ка в день око­ло трех обо­лов (око­ло 18 коп.); одеж­да их так­же поку­па­лась на государ­ст­вен­ный счет, пото­му что упо­ми­на­ет­ся о 17 шля­пах ( πῖ­λοι ) ценою око­ло 5 драхм (око­ло 1 руб. 85 коп.) и о под­шив­ке новых под­ме­ток у 17 пар обу­ви, ценой по 4 драх­мы (око­ло 1 руб. 50 коп.) за пару; государ­ство достав­ля­ло им так­же и их инстру­мен­ты. Нам неиз­вест­но, мно­го ли рабо­чих тако­го рода было в Афи­нах. В Эпидамне, в Илли­рии, обще­ст­вен­ные работы были в их руках.

Поло­же­ние этих людей, по край­ней мере неко­то­рых, было гораздо луч­ше поло­же­ния част­ных рабов. Те из них, кото­рые слу­жи­ли по адми­ни­ст­ра­тив­ной части, поль­зо­ва­лись извест­ным поче­том. Демо­сфен утвер­жда­ет даже, что на рабах, назы­вав­ших­ся δη­μόσιοι и при­став­лен­ных к долж­ност­но­му лицу, кото­рое заве­до­ва­ло государ­ст­вен­ным каз­на­чей­ст­вом, в зна­чи­тель­ной мере лежа­ла обя­зан­ность кон­тро­ли­ро­вать дей­ст­вия это­го послед­не­го.

11. Бег­лые рабы.

Неред­ко быва­ло, что раб убе­гал от сво­его хозя­и­на, несмот­ря на все пре­до­сто­рож­но­сти, кото­рые при­ни­ма­лись по отно­ше­нию к подо­зре­вае­мым в недоб­ром наме­ре­нии, т. е. несмот­ря на нож­ные кан­да­лы, цепи на руках, ошей­ни­ки на шее, а ино­гда клей­ма на лбу. Рабы поль­зо­ва­лись для побе­га малей­ши­ми неуряди­ца­ми, пере­жи­вае­мы­ми государ­ст­вом — вой­на­ми или внут­рен­ни­ми вол­не­ни­я­ми; неко­то­рые не ожида­ли даже и таких слу­ча­ев. Вла­дель­цы стре­ми­лись пой­мать их, пото­му что вся­кий раб пред­став­лял собой извест­ный капи­тал, кото­рый нико­му не хоте­лось утра­чи­вать. За раба­ми отправ­ля­ли пого­ню; тре­бо­ва­ли их выда­чи от государств, в кото­рых они скры­ва­лись бег­ст­вом; дела­ли объ­яв­ле­ния, обе­щаю­щие при­лич­ное воз­на­граж­де­ние тому, кто при­ведет их обрат­но. Вот образ­чик подоб­но­го объ­яв­ле­ния; оно най­де­но в Егип­те, но напи­са­но по-гре­че­ски и каса­ет­ся раба из Алек­сан­дрии, горо­да вполне гре­че­ско­го.

« Один раб Ари­сто­ге­на, сына Хри­зип­па из Ала­бан­ды с. 200 (в Малой Азии), скрыл­ся из Алек­сан­дрии. Зовут его Гер­мон, но он носит так­же про­зви­ще Нило­са; он родом сири­ец, из горо­да Бам­би­ка; ему око­ло 18 лет; он сред­не­го роста, без боро­ды, со строй­ны­ми нога­ми; на под­бо­род­ке у него ямоч­ка, око­ло левой нозд­ри роди­мое пят­но; пони­же лево­го угла рта — шрам; на пра­вой руке изо­бра­же­ны вар­вар­ские бук­вы.

В момент его бег­ства на нем был пояс с тре­мя золоты­ми моне­та­ми ценою в одну мину и 10 жем­чу­жин; у него было желез­ное коль­цо с леки­фом 28 и скреб­ни­цей; одеж­дой ему слу­жи­ли хла­мида и пере­д­ник.

Доста­вив­ший его полу­чит 2 талан­та медью и 3000 драхм; тот же, кто толь­ко ука­жет его убе­жи­ще, полу­чит 1 талант и 2000 драхм, если бег­лец нахо­дит­ся в свя­щен­ном месте; если же он скры­ва­ет­ся в доме состо­я­тель­но­го чело­ве­ка, под­ле­жа­ще­го взыс­ка­нию, то — 3 талан­та и 5000 драхм.

Если кто жела­ет сде­лать заяв­ле­ние об этом, пусть обра­тит­ся к слу­жа­щим у стра­те­га.

12. Вос­ста­ние рабов.

Исто­рик Ним­фо­дор 30 рас­ска­зы­ва­ет о вос­ста­нии рабов на ост­ро­ве Хио­се, где раб­ство было силь­но раз­ви­то. Впро­чем, воз­мож­но, что этот рас­сказ — толь­ко леген­да.

« Рабы хиос­цев покида­ют сво­их гос­под и убе­га­ют в горы; оттуда они тол­па­ми напа­да­ют на поме­стья и раз­граб­ля­ют их. Гор­ная и леси­стая мест­ность это­го ост­ро­ва бла­го­при­ят­ст­ву­ет им. Сами хиос­цы рас­ска­зы­ва­ют, что недав­но в горы убе­жал один раб; он был храб­рым и не без воен­ных спо­соб­но­стей; он собрал вокруг себя бег­лых рабов, обра­зо­вал из них вой­ско и стал их пред­во­ди­те­лем. Про­тив него часто устра­и­ва­лись похо­ды, но без­успеш­но. В кон­це кон­цов Дри­мак (так было его имя) обра­тил­ся к хиос­цам с такой речью:

„Бед­ст­вия, при­чи­ня­е­мые вам ваши­ми быв­ши­ми раба­ми, не пре­кра­тят­ся; это пред­ска­зы­ва­ет нам боже­ст­вен­ный ора­кул. Послу­шай­те меня: оставь­те нас в покое, и вам будет толь­ко луч­ше”. Тогда с ним всту­пи­ли в пере­го­во­ры, и меж­ду обе­и­ми сто­ро­на­ми было заклю­че­но пере­ми­рие; Дри­мак после это­го при­ка­зал сде­лать себе соб­ст­вен­ные меры, весы и печать. Он пока­зал их хиос­цам и ска­зал: „Все, что я полу­чу от вас, я буду пере­ме­ри­вать и пере­ве­ши­вать; когда у меня будет все­го доста­точ­но, я нало­жу печа­ти на ваши амба­ры. Если с. 202 кто-нибудь из ваших рабов убе­жит, я раз­бе­ру его дело; я остав­лю у себя тех, у кото­рых ока­жут­ся доста­точ­ные осно­ва­ния жало­вать­ся на сво­их гос­под; дру­гих я буду отправ­лять обрат­но”.

С тех пор чис­ло побе­гов умень­ши­лось, пото­му что все боя­лись его при­го­во­ров. Рабы, нахо­дя­щи­е­ся око­ло него, боя­лись его гораздо боль­ше, чем сво­их гос­под, и пови­но­ва­лись ему, как пред­во­ди­те­лю вой­ска. Он нака­зы­вал за нару­ше­ние дис­ци­пли­ны и не поз­во­лял нико­му гра­бить поля и при­чи­нять без его при­ка­за жите­лям какой-либо вред. В дни празд­ни­ков он разъ­ез­жал по поме­стьям и полу­чал от хозя­ев вино, откорм­лен­ных жерт­вен­ных живот­ных и дру­гие дары; если он узна­вал, что кто-нибудь их них замыш­лял погу­бить его, он нака­зы­вал винов­но­го. Впо­след­ст­вии хиос­ское государ­ство назна­чи­ло воз­на­граж­де­ние за его голо­ву.

13. Отпу­ще­ние на волю.

Афин­ский раб мог полу­чить сво­бо­ду или в силу поста­нов­ле­ния государ­ства, или путем выку­па, или бла­го­да­ря отпуск­ной, даро­ван­ной ему его гос­по­ди­ном.

2. Раб мог так­же купить свою сво­бо­ду на свои сбе­ре­же­ния или на чужие день­ги. Неиз­вест­но, одна­ко, был ли обя­зан гос­по­дин при­нять выкуп раба или он имел пра­во отка­зать в этом.

3. Чаще все­го отпу­ще­ние на волю про­ис­хо­ди­ло по заве­ща­нию гос­по­ди­на, кото­рый, уми­рая, осво­бож­дал рабов, хоро­шо ему слу­жив­ших. Но осво­бож­де­ние раба мог­ло про­изой­ти так­же и бла­го­да­ря дей­ст­вию гос­по­ди­на при жиз­ни. Пото­му-то и встре­ча­ют­ся отпу­ще­ния, объ­яв­ляв­ши­е­ся на суде или перед народ­ным собра­ни­ем.

Вне Атти­ки при­ме­ня­лись и дру­гие фор­мы отпу­ще­ния на волю. В Ман­ти­нее и во мно­гих фес­са­лий­ских горо­дах государ­ство гаран­ти­ро­ва­ло воль­ноот­пу­щен­ни­ку сво­бо­ду под усло­ви­ем упла­ты им нало­га, взи­мае­мо­го один раз навсе­гда. В дру­гих местах, а имен­но в Бео­тии и Фокиде, часто слу­ча­лось, что гос­по­дин посвя­щал сво­его воль­ноот­пу­щен­ни­ка како­му-нибудь боже­ству; в этом слу­чае было запре­ще­но ввер­гать его сно­ва в раб­ство; жрец и долж­ност­ные лица долж­ны были защи­щать его от попы­ток тако­го рода. При­бе­га­ли так­же к сле­дую­ще­му при­е­му. Гос­по­дин и раб при­хо­ди­ли к две­рям хра­ма; там жре­цы при­ни­ма­ли раба, как бы отда­вае­мо­го богу, и выпла­чи­ва­ли гос­по­ди­ну при несколь­ких свиде­те­лях услов­лен­ную сум­му. Раб в этом слу­чае при­над­ле­жал боже­ству, и так как выкуп за осво­бож­де­ние вру­чал­ся богу, то сво­бо­да раба охра­ня­лась самим этим боже­ст­вом.

Патрон поль­зо­вал­ся даже пра­вом по сво­е­му усмот­ре­нию огра­ни­чи­вать сво­бо­ду воль­ноот­пу­щен­но­го, как это будет вид­но из ниже­сле­дую­щих доку­мен­тов. Воль­ноот­пу­щен­ник при всех обсто­я­тель­ствах был обя­зан по отно­ше­нию к патро­ну послу­ша­ни­ем и почте­ни­ем; он дол­жен был пред­ла­гать ему при вся­ком слу­чае свои услу­ги, сове­то­вать­ся с ним, желая всту­пить в брак, и отка­зать­ся от женить­бы, не одоб­ря­е­мой гос­по­ди­ном. Если он не выпол­нял этих обя­зан­но­стей, то по поста­нов­ле­нию суда мог быть сно­ва вверг­нут в раб­ство.

14. Акт отпу­ще­ния на волю.

15. Дру­гой акт отпу­ще­ния на волю.

« Эпи­ха­рид, сын Эвда­ма из Лелеи, про­дал богу на сле­дую­щих усло­ви­ях одну жен­щи­ну, родом сири­ян­ку, по име­ни Азию. Соглас­но усло­вию меж­ду Ази­ей и богом, цена ее рав­ня­ет­ся трем с поло­ви­ной минам сереб­ра (око­ло 130 руб.). Она будет сво­бод­ной, и ее сво­бо­да долж­на быть защи­ще­на от пося­га­тельств в тече­ние всей ее жиз­ни; она может делать, что ей угод­но, но при усло­вии жить в Лелее. Пору­чи­те­ли: Дио­дор, сын Гера­ко­на, и Тимокл, сын Тра­зеи, — дель­фий­цы.

Если кто-нибудь попы­та­ет­ся обра­тить Азию в раб­ство, Эпи­ха­рид и его пору­чи­те­ли обя­за­ны отста­и­вать дей­ст­ви­тель­ность покуп­ки, совер­шен­ной богом. Если они не сде­ла­ют это­го, то под­ле­жат ответ­ст­вен­но­сти соглас­но дого­во­ру и зако­нам. Вме­сте с тем, если кто-нибудь встре­тит Азию, может силою вер­нуть ей сво­бо­ду, без стра­ха судеб­но­го про­цес­са или како­го-либо нака­за­ния. Без поз­во­ле­ния Эпи­ха­рида Азия не име­ет пра­ва жить вне Лелеи; в про­тив­ном слу­чае про­да­жа ее (боже­ству) дела­ет­ся недей­ст­ви­тель­ной. Ей стро­го вос­пре­ща­ет­ся так­же отчуж­дать какую-либо часть ее иму­ще­ства; в про­тив­ном слу­чае про­да­жа Азии (богу) недей­ст­ви­тель­на.

Если она умрет, ее иму­ще­ство цели­ком перей­дет к Эпи­ха­риду или его наслед­ни­кам.

Источник