отношение булгакова к революции
Тайна политических взглядов Булгакова: Четырнадцать переворотов, или С кем вы, мастера культуры?
К моменту февральского переворота 1917 года Булгаков смиренно служил сельским доктором в Смоленской губернии и если с чем и боролся, то только с собственной зависимостью от морфия. Человеком он был порывистым, увлекающимся, если не сказать легкомысленным. Но волновали будущего писателя вовсе не политические страсти. Булгаков был любителем оперы, литературы, красивых женщин, вина и хороших товарищеских компаний. Да и врач был неплохой — как-никак получил диплом «лекаря с отличием со всеми правами и преимуществами». Однако надо полагать, что провидение имело на Булгакова свои планы, когда однажды привело его в родной Киев и бросило в самую гущу революционных событий.
«Легендарные времена оборвались, и внезапно и грозно наступила история, — писал Булгаков в 1923 году в фельетоне «Киев-город». — Я совершенно точно могу указать момент ее появления: это было в 10 часов утра 2-го марта 1917 года, когда в Киев пришла телеграмма, подписанная двумя загадочными словами: «Депутат Бубликов». Ни один человек в Киеве не знал, что должны были обозначать эти таинственные 15 букв, но знаю одно, ими история подала Киеву сигнал к началу. И началось и продолжалось в течение четырех лет».
Этот визит Булгакова в Киев продлился недолго. Вскоре доктор Булгаков снова трудился в качестве специалиста по венерическим болезням, но уже не под Смоленском, а в городской больнице Вязьмы. Впрочем, колесо истории уже повернулось, барометр показывал бурю, и тучи уже сгустились над головой Булгакова.
В феврале 1918 года Булгаков снова появляется в Киеве. Он уже официально освобожден от земской службы, готовится к частной практике и подумывает о судьбе писателя. Революционные смуты и новый статус России как страны Советов все еще кажутся ему чем-то временным и малоинтересным.
Террор не помог красным удержать власть надолго. Уже 22 февраля в город по договору с Центральной Радой вошли германские и австро-венгерские войска.
По всей видимости, Булгаков появился в украинской столице чуть ли не по следам большевистских обозов, и зверства большевиков не могли не произвести на него впечатления. В этот ли момент или еще раньше, но Булгаков рано определил свое отношение к большевизму — резко негативное.
Писатель пробыл в городе почти полтора года, до августа 1919-го. За это время власть в Киеве менялась постоянно. В фельетоне «Киев-город», опубликованном в берлинской эмигрантской газете «Накануне» 6 июля 1923 года, как раз в период работы над «Белой гвардией», Булгаков утверждал: «По счету киевлян у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил».
Список переворотов, сотрясших украинскую столицу с 1917 по 1920 год, выглядит так:
1. Февральская революция 1917 года, которая дошла до Киева в виде приснопамятной телеграммы «Депутата Бубликова».
2. Взятие власти Центральной Радой в октябре-ноябре 1917 года.
3. Захват Киева частями Красной армии 26 января 1918 года.
4. Возвращение в город Центральной Рады при поддержке австро-германских войск 1 марта 1918 года.
5. Свержение правительства Центральной Рады германскими войсками 29 апреля 1918 года и провозглашение гетманом Павла Скоропадского.
6. Свержение гетмана и взятие города войсками атамана Симона Петлюры 14 декабря 1918 года.
7. Взятие города Красной армией 5 февраля 1919 года.
8. Вторичное вступление в город войск Петлюры 31 августа 1919 года.
9. Вступление в Киев белой Добровольческой армии генерала Антона Деникина во второй половине дня 31 августа 1919 года.
11. Возвращение армии Деникина 16 октября 1919 года.
12. Третий захват города красными 14 декабря 1919 года.
13. Вступление в город украинских и польских войск 7 мая 1920 года.
14. Окончательное взятие Киева Красной армией 12 июня 1920 года.
Биография Булгакова вообще-то не бедна событиями и потрясениями. Но эти полтора года в Киеве стали для писателя самыми драматичными. При этом именно этот период поражает почти полным отсутствием документальных свидетельств. Это и понятно. Будучи в Киеве, Михаил Афанасьевич и не думал скрывать своих антибольшевистских взглядов. Весь свой киевский год Булгаков посвятил тому, что искал наиболее надежную сторону в борьбе с красными. Он то служил в офицерско-юнкерском добровольческом отряде, защищавшем гетмана Скоропадского от Петлюры, то вступал в Добровольческую армию Деникина. Понятно, что, оказавшись в конце концов на территории Советской России, Булгаков меньше всего стремился афишировать свое белогвардейское прошлое.
В той политической круговерти Булгакову, впрочем, приходилось делать множество выборов одновременно. Если вопрос об отношении к красным он решил для себя быстро, то с прочими персонажами, мелькавшими на политической сцене Киева, было сложнее. Скорее всего политические воззрения писателя формировались, что называется, по мере предъявления: Киев кто-то занимал, а там уж Булгаков изучал, что за люди, симпатичны они ему или нет, бред они говорят или за ними стоит здравый смысл.
Одним из ярких идеологов тогдашнего смутного времени был Симон Петлюра, довольно загадочный персонаж без прошлого, ставший лидером революционного украинства. Петлюра замкнул на себе круги свидомых украинцев, которых не пугала перспектива местечкового национализма и решительного разрыва с Россией.
С этим искушением Булгаков тоже легко справился. В его глазах Петлюра всегда выглядел едва ли не клоуном. «Рекорд (по частоте захвата Киева. — Ред.) побил знаменитый бухгалтер… Семен Васильевич Петлюра, — писал Булгаков. — Четыре раза он являлся в Киев, и четыре раза его выгоняли… Не было! Не было этого Симона вовсе на свете. Просто миф, порожденный на Украине в тумане страшного 18-го года».
Время пребывания Булгакова в Киеве не только мало документировано, но, похоже, и вполне сознательно запутано самим писателем. Судя по его рассказам, которые очень часто носят биографический характер, в его жизни была и вторая мобилизация, теперь уже не в армию Петлюры, а в армию большевиков. В том, что молодой киевский врач был нарасхват со всех воюющих сторон, нет ничего странного. Нет ничего странного и в том, что никто не спрашивал Булгакова, он за кого: за красных или за белых. Странным кажется тот факт, что никаких точных сведений о службе писателя у красных нет. Только гораздо позднее, в октябре 1936 года, заполняя анкету при поступлении в Большой театр, Булгаков написал: «В 1919 году, проживая в г. Киеве, последовательно призывался на службу в качестве врача всеми властями, занимавшими город». Как бы там ни было, скрывать Булгакову приходилось и несостоявшуюся службу у Петлюры, и, видимо, имевшую место службу у красных осенью 1919 года, и последующий переход к Деникину на Северном Кавказе.
Но до Кавказа пока еще надо было дожить. В Киеве многочисленное семейство Булгаковых изо всех сил старалось жить по-старому, мирно, комфортно и дружно. Писатель с женой Татьяной жили в большой квартире на Андреевском спуске, в которой собралась вся родственная молодежь. Михаил Афанасьевич вел частную врачебную практику, по вечерам пел под гитару арии из «Фауста» и часто злоупотреблял морфием, после чего начинал умирать, примерно так, как потом это делал Алексей Турбин в «Белой гвардии».
Нельзя сказать, что быт семейства был совсем уж безмятежен, а отношения дружными. Сестра Булгакова Варвара еще в 1917 году вышла замуж за юриста и капитана Леонида Карума. Михаил и Леонид взаимно друг друга не полюбили. А после того как Карум стал сотрудничать с большевиками, отношения и вовсе разладились. Сестра Варя, как вы уже догадались, стала прототипом Елены Турбиной, а зять Карум выведен под именем Тальберга. В первом варианте пьесы Булгаков честно рассказал все именно так, как было: Тальберг-Карум отправлялся к большевикам, оставляя позади жену и многочисленных родственников и друзей семьи, сохранившим верность белому движению. Но многочисленные редакторы пьесы сочли, что Тальберг уж больно противный персонаж и брать такого в светлое будущее как-то неприлично. В результате Тальберга отправили к генералу Краснову, а прочим Турбиным широко открыли двери для внутреннего перерождения в сторону большевизма.
Кстати, зять Леонид всю жизнь не мог простить Булгакову такой подлости. Много позже в мемуарной книге «Моя жизнь. Роман без вранья» Карум писал: «…Булгаков не мог отказать себе в удовольствии, чтобы меня кто-то по пьесе не ударил, а жена вышла замуж за другого. В деникинскую армию едет один только Тальберг (отрицательный тип), остальные расходятся, после взятия Киева петлюровцами, кто куда. Я был очень взволнован, потому что знакомые узнавали в романе и пьесе булгаковскую семью, должны были узнать или подозревать, что Тальберг — это я. Эта выходка Булгакова имела и эмпирический — практический — смысл. Он усиливал насчет меня убеждение, что я гетманский офицер, и у местного Киевского ОГПУ… Я написал взволнованное письмо в Москву Наде (сестре Булгакова. — Ред.), где называл Михаила «негодяем и подлецом» и просил передать письмо Михаилу… А, впрочем, я жалею, что не написал небольшой рассказик в чеховском стиле, где рассказал бы и о женитьбе из-за денег, и о выборе профессии венерического врача, и о морфинизме и пьянстве в Киеве, и о недостаточной чистоплотности в денежном отношении…».
Увы, безотрадная жизнь автора пьесы служит исчерпывающим ответом на этот крик души неизвестного офицера. Настоящая, истинно красивая жизнь в России так и не наступила.
Уже в середине 20-х годов, задним числом вспоминая те драматические времена в романе «Белая гвардия», Булгаков устами Алексея Турбина сделает несвоевременное для Советской России признание: «Я, — вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, — к сожалению не социалист, а… монархист. И даже, должен сказать, не могу выносить самого слова «социалист». «Белая гвардия» Михаила Булгакова: об удачах и провалах экранизаций
Это вроде бы и есть разгадка тайны, на чьей стороне стоял Булгаков. Но не совсем. Спустя всего 8 лет, в 1933 году, работая над романом «Жизнь господина де Мольера», Булгаков поправит сам себя, написав: «Один из мыслителей XVII века говорил, что актеры больше всего на свете любят монархию. Мне кажется, он выразился так потому, что недостаточно продумал вопрос. Правильнее было бы, пожалуй, сказать, что актеры до страсти любят вообще всякую власть. Да им и нельзя ее не любить! Лишь при сильной, прочной и денежной власти возможно процветание театрального искусства». Скорее всего дело с политическими взглядами писателя обстояло по-человечески просто и в то же время исторически мудро. Он был за монархию ровно в той степени, в какой она ассоциировалась в его личной памяти с теми самыми «легендарными временами», которые трагически закончились в феврале 1917 года.
Идеальный мир Булгакова — это большая семья, состоящая из братьев, сестер, кузенов, дальних родственников и вовсе посторонних, но умных и хороших людей. Греется печка, звучит гитара, кто-то поет арии из «Фауста», а кто-то объясняется кому-то в любви — этот прекрасный мир, описанный в «Днях Турбиных», и есть партия Булгакова. Ее девиз — мир, любовь и здравый смысл — универсален во все времена. В конце концов, мы все отчасти принадлежим именно этой партии.
Революция в судьбе Михаила Булгакова
Алексей Варламов, ректор Литературного института им. А. М. Горького
Все лекции цикла можно посмотреть здесь .
В 1917 году случилась революция, сначала Февральская, потом Октябрьская. Мы совершенно точно можем сказать, что в отличие от многих русских писателей, многих интеллигентов, которые приветствовали Февральскую революцию, которые в Октябрьской революции пытались найти какой-то смысл, какое-то оправдание революции (достаточно вспомнить Александра Блока), Булгаков совершенно точно к числу этих людей не принадлежал. Революция для него была однозначно явлением катастрофическим, отрицательным, губительным. Он не любил революцию не в общественном, философском плане, не видел в ней никакого смысла для России, и еще меньше видел смысла революции для его собственной судьбы.
Тем не менее парадоксальным образом лично Булгакову революция принесла благо: освободила его от необходимости работать земским врачам. Потому что его работа была работой военнообязанного, человека, мобилизованного во время Первой мировой войны. Революция и последовавшие за ней события: Брестский мир, выход России из Первой мировой войны – все это принесло Михаилу Афанасьевичу освобождение. Отныне он мог распоряжаться своей судьбой, как хотел.
Булгаков возвращается в Киев и попадает в невероятно милую атмосферу большого культурного русского города. Города, который он любил, который был его родным. Город, в котором его окружали друзья, близкие люди. Именно это, на самом деле, помогло ему избавиться от морфия. В Смоленске сделать это ему было невозможно, а именно здесь он излечивается, продолжает работать врачом и сначала как бы наживает, набирает материал, который потом воплотиться в романе «Белая гвардия» и пьесе «Дни Турбиных».
Надо сказать, что Киев в это время переживал действительно трагические страницы своей истории, потому что власть в городе менялась. Умеренную украинскую власть сменяла власть националистов. На смену националистам приходили большевики. На смену большевикам приходили белые. И Булгаков пережил все эти пертурбации, пережил все эти смены политических режимов, в общем-то, не испытывая симпатии ни к одному из них и очень хорошо понимая, что профессия врача чрезвычайно опасна в военное время, потому что всякая власть хочет врача мобилизовать.
В конце концов его и мобилизовали. Мобилизовали его белые, вместе с которыми он отступает из Киева дальше на юг, в сторону Кавказа, добирается до Владикавказа. И если бы у него спросили, чего он хочет, если бы это зависело от него, была бы его воля, то он, конечно, никогда бы не остался в Советской России. Никакой симпатии к большевикам Булгаков ни на каком этапе своей жизни не испытывал. Но судьба была мудрее, чем он. У судьбы был другой замысел относительно его. И так получилось, что в те дни, когда белая армия под ударами красной отступала, оставляя Владикавказ, Булгаков подцепил тифозную вошь и свалился в глубокое заболевание, с высочайшей температурой, в полном бреду. И когда он вышел из этого бреда, власть переменилась, на дворе стояли красные, и с этими красными ему предстояло жить оставшиеся годы жизни. Против его воли, против его желания, но так распорядилась судьба, которая за него решала, что ему делать и как быть.
В этот момент Булгаков принимает очень важное для себя решение. Он твердо решает, что больше не будет врачом, что профессия врача чрезвычайно опасна. Он решает уйти из нее и уйти в театр, литературу, к которым он всегда испытывал склонность. Надо сказать, что в этот момент он уже был не очень молодым человеком, ему было почти тридцать лет. И в эти тридцать лет он оказался практически без профессии, без реальных перспектив. Но его уверенность, сила таланта, которая в нем бродила, – все это было очень сильной мотивацией, для того чтобы писать, предлагать свои пьесы местному театру. И, в общем, в известной степени он добился успеха: его пьесы шли во Владикавказском театре.
Другое дело, что Булгаков очень хорошо ощущал, насколько он чужероден в этом новом советском мире. Насколько его воспитание, его искания, его принципы, вкусы – все это противоречит новой системе ценностей, которую принесли большевики. Поэтому мысль о том, что он никогда здесь не приживется, что ему все-таки надо пытаться уйти за границу, все это его не оставляло и привело летом 1921 года в город Батум, откуда ближе всего было добраться до Константинополя. И там летом 21-го года, бродя по берегу Черного моря, Булгаков как будто бы размышлял: то ли идти налево в Турцию, то ли идти направо в Советскую Россию. В конечном итоге выбрал советскую Россию.
В 21-м году Булгаков приезжает в Москву, где его никто не ждет, где у него нет квартиры, нет работы, нет одежды, где холодные московские зимы. Это, конечно, отчаянное, тяжелейшее время, когда он со всей силой своего характера, со всей своей волей, энергией, которыми он изначально был наделен (потом он их растеряет, но пока что заряжен всем этим), вгрызается в советскую жизнь. Как позже он писал в одном из своих очерков: как собака шерстью, я оброс мандатами.
Булгаков устраивается журналистом сначала в одну газету, потом в другую, а затем оказывается в газете «Гудок» – той самой легендарной газете, где работали Катаев, Бабель, Олеша, Багрицкий. Это было созвездие молодых советских журналистов, писателей, звезд советской литературы, которые были очень рады и революции, и новому времени. Булгаков был среди них белой вороной во всех смыслах этого слова. Ему не нравилась эта работа, он делал ее из-под палки, днем. А ночью он писал свой роман. Тот роман, в который он вкладывал душу, в который он вкладывал сердце. Тот роман, который был для него чрезвычайно важен. Роман, впоследствии получивший название «Белая гвардия». Тот самый роман, который он сначала прожил в Киеве во время безумного кровавого нашествия Петлюры, а потом описал происходившее в городе на этих страницах.
«Белая гвардия» – это одно из самых удивительных произведений и в творчестве Булгакова, и в русской литературе, потому что, безусловно, это был роман современный, роман о гражданской войне, каковых тогда в литературе создавалось немало. Но булгаковский роман помимо симпатии к тем людям, которые защищали белую идею, чрезвычайно важен тем, что это роман, отвечающий, как мне представляется, пушкинскому миропониманию истории, пушкинской стратегии. Булгаков написал некий отклик на «Капитанскую дочку». Это «Капитанская дочка» XX века. Это попытка художественно осмыслить русскую смуту, и это ему удалось.
1917. Булгаков и революция
«100 друзей»
В начале 70-х замечательный человек, один из лучших в мире историков России Пётр Андреевич Зайончковский взял меня работать в отдел рукописей (Российской государственной библиотеки – «С»), где я должна была обработать весь архив Булгакова.
Обзор архива – очень чёткий канонизированный жанр. Мы не должны расписывать его биографию или заниматься литературоведением. Мы должны под строкой о ссылке биографии дать определенные факты, а в графе «литературоведение» перечислить все рукописи важных сочинений, по возможности все письма, библиографический материал и т.д. Когда я взялась за архив Булгакова, то ссылаться было не на что. Вам хорошо известно, что никаких книг о Булгакове не было, и тогда я вместо обычных двух-трёх печатных листов написала двенадцать. И это было первым очерком биографии. Я написала двенадцать листов, которые все были испещрены фактами. Откуда факты брались? Я беседовала лично с его последней женой Еленой Сергеевной – полтора месяца мы провели бок о бок каждый день, с одиннадцати до одиннадцати. Потом в начале ночи я приходила домой и записывала, переживала всё то, что она мне рассказала. Кроме этого я беседовала с людьми, которых мне указала Елена Сергеевна, а их было около ста человек. Так была написана первая биография Булгакова, но я продолжала старательно собирать всё, что могла найти про его жизнь. Например, у меня было написано, что в 1920 году он был во Владикавказе. Больше я ничего написать не могла, потому что не знала, зачем его туда понесло. Я догадывалась, но я не могла свои догадки писать. На тот момент были живы все три жены Булгакова и его сестра Надежда Афанасьевна Земская, которая, конечно, обо всём прекрасно знала. Но они стопроцентно знали, как и все советские люди, что если только упомянуть, что он был военным врачом в добровольческой армии, то все издания будут прекращены, потому что наша многими до сих пор любимая советская власть публиковала людей не по таланту, а по биографии. А он не просто выступал против неё каким-то абстрактным образом, а выступал с ружьём, ездил с военным лазаретом.
Теперь переходим к делу. Михаил Афанасьевич Булгаков родился в Киеве в 1891 году, внук двух священников. Многие путали, много лет говорили, что он сын священника, но нет – он сын преподавателя духовной академии, которому профессорство дали всего за несколько месяцев до смерти. Так же незадолго до смерти отцу дали потомственное дворянство, то есть с точки зрения структуры Российской империи Михаил Афанасьевич Булгаков был дворянин. Кстати, так же как и Маяковский, потому что тоже он дворянин. Это так, заметка на полях.
Киев, конечно, интересным был городом, многоконфессиональным, что очень важно. Если вы откроете словарь Брокгауза и Эфрона и захотите узнать, сколько было в Киеве евреев, кавказцев всяких, татар, поляков, то вы не узнаете. Вы узнаете только опосредованно. Там будет написано: православных столько-то – это значит русские и украинцы, смекай-понимай, их тогда никто разделять не собирался в Российской империи, католики – значит, понимай поляки, лютеране – понимай немцы, магометане, как тогда называли, – это и татары, и, скорее всего, дагестанцы – моя родня, иудеи – евреи т.д.
В свое время я познакомилась с замечательным человеком Евгением Борисовичем Букреевым. Он учился в соседнем классе с Булгаковым, а потом был однокурсником по медицинскому. Когда я к нему приехала, мне навстречу вышел человек 92 лет в костюме и галстучке, практикующий врач, голова в полной ясности. Его отец, кстати, до 104 лет преподавал математику в университете. Так вот, он рассказывал, а я записывала за ним. Он говорил о том, что раньше, переходя в гимназии из четвёртого класса в пятый, ребята, можно сказать, начинали жить общественной жизнью. В четвёртом классе, например, (тогдашние 13–14 лет) полагалось непременно прочесть, как он произносил, «Бёкля и Дрепера». В пятом классе начинали участвовать в разнообразных кружках: экономических, философских, религиозно-богословских. С 6–8 классов кружки были общие для всех. В кружке Селихановича (русский педагог, философ, член Киевского религиозно-философского общества, читал курсы по литературе – «С») разбирались литературные, философские вопросы. Нужно было, например, в пятом классе изучать учебник по философии Виндельбанда. Булгаков никогда не участвовал ни в каких кружках, он был инертен в этом отношении. 1905 год застал их в 5 классе, Булгаков вспоминал, что было собрание на каких-то квартирах, валялись на постелях, курили, произносили зажигательные речи. На этом все кончалось. Они, конечно, били стекла, швырялись чернильницами. Булгаков участвовал именно в такого рода коллективных действиях, но в советах, митингах, собраниях никогда не участвовал». Это тоже весьма важно.
Мой собеседник, Евгений Борисович, рассказывал, что он сам в пятом классе был убежденным анархистом, каковым, по его словам, остается по сей день. Он смеялся надо мной, говорит, вас же учат не пойми чему. Например, вы считаете, что анархизм – это означает отсутствие всякой власти. Анархизм тогда появляется в обществе, когда оно созрело для этого, чтобы не было власти авторитарной. Так что это у вас всё не так. Как он мне говорил, ну, что там вы, как вас научили – вы же не сможете. Вы зачем приехали? Я говорю, я хочу о Булгакове что-то узнать и кроме того почувствовать десятые годы. «Нет, вы не сумеете, – говорит он мне, – бессмысленно стараться. Ваше поколение не сумеет ничего этого понять. Например, многим известно о документе периода контрреформ конца XIX века, прозванном “циркуляр о кухаркиных детях” (рекомендовал директорам гимназий затруднять поступление детей из неблагородных слоёв – «С»). Знаете ли вы, что вопрос о принятии этого документа пять раз ставили на голосование и в итоге его так и не приняли – он остался на уровне циркуляра». Он говорит, что вы ничего этого не знаете. У нас, например, была первая гимназия – аристократическая. В классе было сорок человек, из них восемь «кухаркиных детей», из самых бедных семей, из подвалов. За них частью платило государство, часть – богатые купцы. Все это были хорошие ученики, кто-то стал инженером-путейцем, кто врачом, кто адвокатом. Все «кухаркины дети» выбились в люди.
«Квасной монархизм»
Что тут особенно важно: Булгаков в гимназические годы был совершенно бескомпромиссный монархист, квасной монархист. Да, да, так говорилось тогда, не только квасной патриот, но и квасной монархист. Кто читал внимательно «Белую гвардию», тот помнит, как он отвечает на вопрос Малышева: «Вы как к социалистам относитесь?» «Я, – вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, – к сожалению, не социалист, а монархист. И даже, должен сказать, не могу выносить самого слова “социалист”. А из всех социалистов больше всех ненавижу Александра Фёдоровича Керенского».
Но для того, чтобы вы поняли, почему он так ненавидит Керенского, я должна дать некоторую справку, чего многие не понимают и чего не знают. Дело в том, что был момент, когда можно было остановить товарища Ленина и не допустить советской власти. Недавно кто-то в фейсбуке написал: «Ну как это могло быть, что в Петербурге, где было столько офицеров, власть в октябре 1917 отдали какой-то горстке бандитов?» Действительно, как?
Чтобы это понять, давайте вспомним, что Ленин обладал нечеловеческой целеустремлённостью. Нечеловеческой устремлённостью пули, летящей к цели. Бывает, может, раз в тысячелетие рождаются такие люди, или в столетие. Он победил лишь этим: решительностью и целеустремлённостью, ничем другим. Хочу пояснить азбучную истину, что Ленин не был великим мыслителем, он был, пожалуй, неглупым, может быть, умным, но не великим. Он же верил, что после России революция полыхнет по всему миру! Как на это мог рассчитывать человек, который до этого прожил в Европе 17 лет? Я не могу постигнуть это! С 1900 по 1917 он живёт в Женеве, преподает, видит эту спокойную, умиротворенную жизнь. Тогда там, как и сегодня, миллионеры ездили не на машинах, а на трамваях, потому что не положено показывать богатство и т. д. Это очень упорядоченная жизнь с укоренёнными традициями. Так что он не был великим мыслителем, но был очень целеустремлённым.
Так вот, в то время Керенский обращается за помощью к генералу Корнилову. Корнилов на тот момент был единственным человеком, который по свойствам личности мог противостоять Ленину. Другого не было. Абсолютно жёсткий генерал. Керенский заключил с ним союз и дальше происходит такой психологический поворот. Керенский видит, что у Корнилова очень сильные диктаторские замашки, и если он в Москву войдёт и Ленина победит, то он станет диктатором, а Керенский будет уже не главой страны, а министром юстиции. Именно так бы и произошло, но он не должен был этого пугаться, потому что ему грозило гораздо худшее. Но он разорвал союз с Корниловым и заключил с Лениным. Булгаков это прекрасно понимал. Если бы Керенскому показали на две минуты три окошечка: Россия 1922 года, 1937 года и еще какого-нибудь года, то он заключил бы союз не то что с Корниловым, а с самим дьяволом против Ленина. Но вперёд заглянуть нельзя. Вот почему Булгаков ненавидит Керенского. Он знает, кто проиграл Россию.
«К обезьяне и обратно»
Одна из исследовательниц Булгакова написала в своё время: «Важно отметить, что монархизм героев “Белой гвардии” не автобиографичен. К семье Булгаковых всё это никакого отношения не имеет». Я не скрою, написала здесь не позиция биографа, а энтузиазм поклонницы, желающей сказать как можно больше хорошего о любимом писателе. Так вот: Булгаков был самый настоящий монархист до конца своих дней. Никогда в самих текстах он не пошатнулся, потому что никогда не был социалистом, хотя вокруг были сплошь социалисты. Думаю, многим из них потом было очень тяжело, их разъедало, потому что человеку невыносимо знать, что он в каком-то смысле тоже повинен в том, что происходит, потому что призывал революцию, верил в социализм и т.д. А он не верил нисколько, и это очень важно.
Лучше всего о нём сказал Ильф: «Что вы хотите от Миши? Он еле-еле смирился с отменой крепостного права, а вы хотите, чтобы он признал Советскую власть». Это очень даже неплохие слова.
Аполитичность – это первое, о чём мы сказали. Он поступает на медицинский факультет. До этого в семье каждое воскресенье читают Библию. Когда он попадает на медицинский факультет, то отходит от религии полностью. Думаю, что это связано с дарвинизмом, который тогда только начал преподаваться. Это сейчас есть множество глубоко верующих биологов, которые усвоили принцип дополнительности, поняв, что и то, и то – правда. А тогда, видимо, казалось, что это совсем несовместимые вещи. То есть если уж мы произошли от обезьяны, то причём здесь Библия? Но потом он возвращается к религии, причём не только в «Мастере и Маргарите». Вообще есть прямые доказательства того, что он был верующим человеком. Один из друзей Булгакова писал Елене Сергеевне (третья жена Булгакова, хранительница его наследия – «С») после его смерти: «Здесь в Калуге я выполнил просьбу Миши еще лучше, чем это можно было сделать в Москве». Он был человек верующий и совершенно ясно было, что он отслужил панихиду. А Булгаков не из тех, кто заказал бы панихиду на всякий случай. Но еще ярче этот мотив виден в «Белой гвардии»: она насквозь прошита Апокалипсисом, Откровением Иоанна Богослова.
Мариэтта Чудакова читает Булгакова
«Роковые дни»
Итак, проходит Первая мировая война. Булгаков становится земским врачом. И вот рубежный 1917 год. Рубежный именно в его понимании. Октябрь. Он в это время в очень тяжёлом состоянии, поскольку уже примерно год назад случайно заболел морфинизмом. Все, наверное, знают, как это произошло. Он занимался дифтеритным ребёнком, тот на него кашлянул и ему попало на глаз. В таком случае сразу кололи сыворотку. Булгаков от неё весь покрылся сыпью, поднялась высокая температура. Это мне ярко рассказывала Татьяна Николаевна (первая жена Булгакова – «С»). В итоге он не может спать, вызывает медсестру, чтобы она ему сделала морфий. На другой день то же. Удивительно, что он как врач не успел ухватить момент, и у него за два дня создалось привыкание. Поэтому к октябрю 17-го он уже давно болен – все это очень хорошо описано в автобиографичном рассказе «Морфий». Он едет в Москву, так как видимо хотел лечь в клинику к какому-то своему однокурснику и попытаться избавиться от болезни. И вот, сквозь дымку болезни он наблюдает октябрьские бои.
31 декабря 1917 года, уже вернувшись в Вязьму, он пишет письмо сестре Надежде Афанасьевне Земской:
«Недавно, в поездке в Москву и Саратов, мне пришлось все видеть воочию и больше я не хотел бы видеть. Я видел, как серые толпы с гиканьем и гнусной руганью бьют стекла в поездах, видел, как бьют людей. Видел разрушенные и обгоревшие дома в Москве… тупые и зверские лица…
Видел толпы, которые осаждали подъезды захваченных, запертых банков, голодные хвосты у лавок, затравленных и жалких офицеров, видел газетные листки, где пишут, в сущности, об одном: о крови, которая льется и на юге, и на западе, и на востоке, и о тюрьмах. Все воочию видел и понял окончательно, что произошло».
И вот Булгаков пишет, что он понял окончательно, что произошло, и это во многом отделяло его от других людей, которые считали, что это быстро кончится. Произошла очень подспудная вещь, никем не выраженная, кроме Ахматовой. Только Ахматова написала два стихотворения, как она не уехала. Остальные все молчали насчёт этого. У тех, кто остался, произошел такой немой сговор с властью. Остались – значит принимали то, что есть. А власть тоже знала, хотя это никогда не было выявлено: «Вы остались, да? Тогда мы вас будем с кашей есть. Это уже наше дело, вы же остались!»
И вот Булгаков в ноябре 1919 пишет потрясающую статью.
«Теперь, когда наша несчастная родина находится на самом дне ямы позора и бедствия, в которую ее загнала «великая социальная революция», у многих из нас все чаще и чаще начинает являться одна и та же мысль.
Эта мысль настойчивая.
Она — темная, мрачная, встает в сознании и властно требует ответа.
Она проста: а что же будет с нами дальше?»
Это вообще самый любимый вопрос всех русских людей, на мой взгляд, во все годы XX века, во всяком случае.
«Настоящее перед нашими глазами. Оно таково, что глаза эти хочется закрыть. Не видеть! Остается будущее. Загадочное, неизвестное будущее. В самом деле: что же будет с нами. Недавно мне пришлось просмотреть несколько экземпляров английского иллюстрированного журнала. Я долго, как зачарованный, глядел на чудно исполненные снимки. И долго, долго думал потом…
Колоссальные машины на колоссальных заводах лихо радочно день за днем, пожирая каменный уголь, гремят, стучат, льют струи расплавленного металла, куют, чинят, строят… Они куют могущество мира, сменив те машины, которые еще недавно, сея смерть и разрушая, ковали могущество победы.
На Западе кончилась великая война великих народов. Теперь они зализывают свои раны. Конечно, они поправятся, очень скоро поправятся!
И всем, у кого, наконец, прояснился ум, всем, кто не верит жалкому бреду [про т. Ленина], что наша злостная болезнь перекинется на Запад и поразит его, станет ясен тот мощный подъем титанической работы мира, который вознесет западные страны на невиданную еще высоту мирного могущества.
Мы опоздаем [мы только этим и занимаемcя].
Мы так сильно опоздаем, что никто из современных пророков, пожалуй, не скажет, когда же, наконец, мы догоним их и догоним ли вообще?
И вот пока там, на Западе, будут стучать машины созидания, у нас от края и до края страны будут стучать пулеметы. Безумство двух последних лет толкнуло нас на страшный путь, и нам нет остановки, нет передышки. Мы начали пить чашу наказания и выпьем ее до конца. Там, на Западе, будут сверкать бесчисленные электрические огни, летчики будут сверлить покоренный воздух, там будут строить, исследовать, печатать, учиться… А мы… Мы будем драться. Ибо нет никакой силы, которая могла бы изменить это. Мы будем завоевывать собственные столицы. И мы завоюем их. Тогда страна окровавленная, разрушенная начнет вставать… Медленно, тяжело вставать. Те, кто жалуется на «усталость», увы, разочаруются. Ибо им придется«устать» еще больше…Нужно будет платить за прошлое неимоверным трудом, суровой бедностью жизни. Платить и в переносном, и в буквальном смысле слова. Платить за безумство мартовских дней, за безумство дней октябрьских, за самостийных изменников, за развращение рабочих, за Брест [само собой ясно], за безумное пользование станком для печатания денег… за все!» Всё!
Потрясающие строки, и было бы хорошо, чтобы их прочитало как можно больше людей. Я бы хотела добавить, что у всех здесь сидящих, извините за назидательный тон, у всех у нас, образованных людей, есть ответственность перед будущим годом. Я очень рада, что существует такой проект «1917», потому что каждый из нас должен думать, как он будет просвещать людей, как будет говорить об этом времени в наступающем году. Потому что просвещать непросвещенных – это долг российского интеллигента, так не будем же его отменять.
Продолжение беседы читайте в ближайшее время.
Власть большевиков была войной; этнограф Александр Давыдов – о её разных обличьях
Росздравнадзор объявил войну антипрививочникам в белых халатах. Врач, член профсоюза «Действие», реагирует на инициативу
Сооснователь Fraternitas Ruthenica – русского студенческого братства – Дмитрий Борунов о том, как и зачем создавалась первая за 100 лет корпорация студентов в России