отношение родителей к детям в крестьянской семье
Как крестьяне на Руси детей воспитывали
На протяжении веков крестьянская семья являлась хранительницей русских народных традиций. Верной себе оставалась она и в вопросах воспитания.
Русская крестьянская семья – уникальный «организм», где детей воспитывали без посторонней помощи, опираясь на неписаный свод законов – простых и удивительно мудрых. Так и шел этот процесс из века в век и из села в село, разве что с небольшими расхождениями.
Детство
Новорожденного клали в зыбку – плетеную люльку, подвешенную к потолку, где он и спал, пока не вставал на ножки. Уход за ним был минимальным: во-первых, потому что мать практически всегда была занята работой, а во-вторых, потому что ее представления об уходе за младенцем были своеобразными.
Доктор медицины Г. Попов в книге «Русская народно-бытовая медицина» описывал их так: «Крестьянки считают, что ребенка достаточно перевернуть в сутки раза два-три, чтобы он не промок. С этой целью под младенца подкладывают кучу тряпок».
Научившись ходить, карапуз передвигался по избе, преимущественно в одной короткой рубашонке, занимая себя разными подручными предметами. Присматривать за ним могли бабушка с дедушкой или кто-то из старших детей. В холодное время года малыш обычно находился в помещении, так как с зимней одеждой для малышей в то время было туговато, а в теплое – выходил на улицу, где бегал по земле босиком опять-таки под присмотром юных нянек, которым могло быть около четырех-пяти лет.
Основу детского питания составляло материнское молоко. Если же молока у матери не было, малышу находили кормилицу или поили его козьим, в качестве бутылочки используя рог с надетым на него соском коровьего вымени. Вместо соски у крестьянского ребенка была «жевка» – тряпица с завернутым в нее жеваным мякишем хлеба. Примерно в полгода кроха получал прикорм в виде молочной гречневой каши, а в год пробовал похлебку.
В три года малыш уже ел то же, что и старшие члены его семьи, спал вместе с другими детьми на полатях и вел вполне самостоятельную жизнь. С раннего утра до поздней ночи он мог играть на улице, будучи предоставленным самому себе. Подрастая, девочки играли в тряпичные или соломенные куклы, которые сами себе и изготовляли, а мальчики – в мяч или в «лошадку», в роли которой выступала обычная палка. По мере взросления у разнополых детей становилось все меньше общих занятий, игры четко подразделялись на «мальчишечьи» и «девчоночьи».
Отрочество
В свой седьмой день рождения ребенок становился отроком или отроковицей. В честь этого события ему выдавались первые в жизни порты (штаны) или длинная девичья рубаха. Детей активно привлекали к труду – разумеется, с учетом возрастных особенностей: работу давали по силам, постепенно увеличивая нагрузку, а в свободное время позволяли гулять.
Поручения раздавали без лишних церемоний – в приказном тоне, но перечить в ответ никому из отроков в голову не приходило. Авторитет отца был непререкаем и подчеркнуто поддерживался матерью.
С десяти лет мальчики под наблюдением взрослых уже боронили поле, с двенадцати – пахали, а в четырнадцать – наравне с отцами участвовали в любых полевых работах. В том, чтобы запрячь лошадь или выпасти скот, они также не видели ничего сверхъестественного. Девочек лет с одиннадцати сажали за прялку, с тринадцати – обучали шитью и вышиванию, в четырнадцать поручали вымачивать холсты. Одновременно с этим юные хозяйки учились доить коров, печь хлеб и делать все, что было необходимо в крестьянском быту.
Кроме трудового воспитания, отроки и отроковицы впитывали в себя и понятия о крестьянской морали. Детей учили почтению к родителям и старшим, милосердию к нищим и убогим, благоговению перед трудом добытым хлебом, преподавали им основы веры, внушали понятие греха. Правда, в большинстве семей религиозное воспитание детей ограничивалось знакомством с обрядовой стороной православия с вкраплениями языческих поверий.
Юность
В юношах и девушках поощрялись целомудрие и стыд, которые наряду с честью и совестью признавались важнейшими категориями нравственности. По этой причине половым воспитанием подростков не занимались, вести с ними разговоры на подобные темы было не принято. Кстати, дети, выросшие рядом с домашними животными, о физиологии отношений между полами имели весьма четкие представления.
Между стыдливостью и ее отсутствием существовала очень тонкая и заметная лишь самим крестьянам грань. Так, многие родители не препятствовали посещению молодыми людьми так называемых вечерних «посиделок», где юноши и девушки не только присматривались друг к другу, но и образовывали пары, для которых поцелуи, объятия и сидение на коленях друг у друга были обычным делом.
Более близкие отношения до брака осуждались строжайшим образом, но благоразумные девицы и парни и сами в них не были заинтересованы, так как боялись Божьего гнева и общественного мнения. Если девица меняла кавалеров чаще, чем раз в сезон, или сама проявляла инициативу в отношениях, это также подвергалось осуждению.
Девушки, имеющие безупречную репутацию, пользовались в селе большим уважением – они занимали почетные места на посиделках, их первыми выбирали в хоровод и в невесты присматривали в первую очередь. Конечно, если они обладали и другими необходимыми для замужества качествами: послушанием, трудолюбием, уважительным отношением к людям, а также физической выносливостью.
Браки в крестьянской среде были ранними. В XVIII веке вполне подходящим для семейной жизни считался возраст 14-15 лет. С середины XIX века в законный брак могли вступать юноши с 18 лет, а девушки – с 16 лет. Крестьянских девиц зачастую отдавали замуж без их согласия, да и мнением юных женихов тоже не всегда интересовались. Зато дети придавали родительскому благословению огромное значение.
Образование
Вплоть до XVIII века у крестьян практически не было шансов на образование. Даже в период правления Петра I, когда повсюду открывались новые школы, крестьянским детям вход в них был закрыт. Лишь некоторым из ребятишек удавалось попасть в так называемые архиерейские школы, которые устраивались под надзором архиереев при их домах.
Ситуация стала меняться после издания в 1804 году указа «Об учебных заведениях», согласно которому все школы объявлялись бессословными, доступными и бесплатными (хотя детей крепостных в них, по-прежнему, не принимали). Широкое распространение получили церковно-приходские школы. По инициативе самих селян стали появляться и «школы грамотности», которые могли быть организованы прямо в какой-нибудь крестьянской избе при помощи учителя из «захожих грамотеев».
Свою лепту в повышение народной грамотности вносили и многие помещики. Например, граф Л.Н. Толстой способствовал открытию больше 20 школ в окрестностях Ясной Поляны, а в одной из них преподавал лично. «Когда я вхожу в школу и вижу эту толпу. худых детей с их светлыми глазами и так часто ангельскими выражениями, на меня находит тревога, ужас, вроде того, который испытывал бы при виде тонущих людей. Я хочу образования для народа для того, чтобы спасти там Пушкиных, Остроградских, Ломоносовых. И они кишат в каждой школе!» – писал он в одном из писем.
После Октябрьской революции всевозможные школы, училища и гимназии были преобразованы в единую трудовую школу. Тогда же образ жизни крестьян стал утрачивать свою самобытность.
Понравилась статья? Подпишитесь на канал, чтобы быть в курсе самых интересных материалов
Отношение к детям в русской традиционной культуре
В допетровской России и в крестьянских семьях XIX века воспитание детей сводилось к обучению их необходимым поведенческим и бытовым навыкам, формам трудовой деятельности, социальным нормам и ценностям, обычаям и ритуалам. Привычные нам концепции воспитания, основанные на внимании к возрастной психологии, особенностям развития личности, индивидуальной специфике ребенка, начали складываться лишь в эпоху Нового времени. В средневековой Европе не существовало представления о детстве как об особом состоянии человека, дети воспринимались в качестве «маленьких взрослых». Воспитание детей в доиндустриальной Европе — это практики, направленные не на внутренний мир ребенка, а на его внешние, социальные, статусные характеристики.
«В традиционной культуре, — полагает А. К. Байбурин, — событие, соотнесенное с ритуалом (смерть, рождение), может и произойти, но человек считается умершим и родившимся только после совершения соответствующих обрядов. …Ритуал не «подтверждает» и не «утверждает» уже совершившийся факт, но конструирует, создает его и, в конечном счете, — является им».
С этой точки зрения крестьянские обряды, связанные с рождением и первыми годами жизни ребенка, представляют собой комплекс мероприятий, направленных на придание ему «человеческих» качеств («правильная» форма тела, способность видеть, слышать, говорить и т. п.). До совершения подобных ритуалов новорожденный воспринимается как существо, не принадлежащее к миру людей, или как «недоделанный», «неоформленный» человек. «Во многих культурных традициях отличительным признаком новорожденного считалась его мягкость. Показательно, что само слово младенец обнаруживает при этимологическом анализе такие значения, как “слабый”, “нежный”, “мягкий”. Рост ребенка, его взросление мыслились как отвердение. В восточнославянской традиции “мягкостью” тела новорожденного старались воспользоваться для того, чтобы придать ему “нужную” форму. Повитуха, приняв ребенка, “правит” ему голову (стараясь сделать ее более круглой), сжимает ноздри, чтобы они не были слишком широкими, “выпрямляет” руки и ноги. В севернорусских районах “мягкость” новорожденного доводилась до предела — его распаривали в бане, а затем “лепили” из него человека». Если младенец страдал рахитом или атрофией, над ним совершали обряд «перепекания»: больного ребенка клали на хлебную лопату и трижды всовывали в теплую печь. Этот ритуал, по-видимому, также подразумевал символическое «исправление» детского тела: больной младенец уподобляется хлебу, «не допекшемуся в утробе матерней» и, соответственно, требующему дополнительной «обработки».
«Оформление» гендерных признаков новорожденного происходило несколько позже и обеспечивалось специальным обрядом пострига, совершавшимся через год после рождения или позднее (на третьем или на пятом году жизни). До этого младенец считался как бы бесполым существом. Согласно свидетельствам летописей, древнерусские князья проходили постриг в трехлетнем или двухлетнем возрасте, при этом малолетнего князя сажали на коня. В крестьянской культуре XIX века этот обряд подразумевал «посажение ребенка на или рядом с объектом, символизирующим мужскую или женскую сферу жизнедеятельности (для мальчиков — конь, топор, борона, сабля, различные “мужские” инструменты; для девочек — веретено, прялка, чесальный гребень и т. п.); обстрижение волос мальчику и заплетение косы девочке; переодевание их соответственно в мужскую и женскую одежду (мальчик впервые надевал штаны или шапку, девочка — юбку, а иногда — платок)». Судя по всему, постриг был связан не только с формированием половой идентификации ребенка, но и с представлениями о становлении («развязывании») «языка» и «ума», т. е. — речи и интеллекта. В том же возрастном интервале — от трех до семи лет — могли совершаться и обряды, символизировавшие вхождение детей в семейную и общинную трудовую деятельность: «когда девочка 5—6 лет впервые спрядет нить и смотает ее в клубок на клочок кудели, этот клубок сжигают, а золу девочка должна выпить с водой или съесть».
Собственно говоря, этой группой ритуалов и завершалось «очеловечивание» ребенка: из «младенца» он превращался в «отрока». По мнению Т. А. Бернштам, «границы социального статуса отрочества определялись принятыми в конкретной традиции “хронологическими возрастами” начала приобщения ребенка к труду и достижения подростком рубежа церковно-брачного совершеннолетия. В среднем по России эти границы колебались в пределах от 5—8 до 12—15 лет». Решающим фактором в определении рубежа между младенчеством и отрочеством (и, по сути дела, между ребенком и взрослым) оказывались, таким образом, не внутреннее состояние и развитие человека, а совершаемые над ним ритуальные действия. Что касается древнерусских церковных норм, относившихся к детям, то они преимущественно касаются обряда крещения, начального возраста для поста и исповеди, а также чина младенческого погребения.
Из этого, однако, не следует, что в средневековой культуре отсутствовала практика домашнего воспитания и на детей обращали внимание, только когда наступала пора совершить тот или иной обряд: достаточно вспомнить о многочисленных детских игрушках, найденных археологами в культурном слое древнерусских городов.
Обращаясь к непосредственным рекомендациям относительно «попечения о чадах», встречающимся в древнерусской дидактической литературе, необходимо заметить, что они крайне однообразны и основаны на представлениях о жесткой внутрисемейной субординации, а также сугубо репрессивных методах воспитания. «Казни сына своего от юности его, — повторяет вслед за книгой притчей Соломоновых (29, 17) составитель «Домостроя», — и покоит тя на старость твою и даст красоту души твоей; и не ослабляй, бия младенца: аще бо жезлом биеши его, не умрет, но здравие будет, ты бо, бия его по телу, а душу его избавляеши». Детям, соответственно, предписывается абсолютное послушание родителей: брань и злословие в отношении отца и матери считается тягчайшим грехом. «Аще ли кто злословит или оскорбляет родителя своя, или клянет, или лает, сий пред Богом грешен, от народа проклят; аще кто биет отца и матерь — от церкви и от всякия святыни да отлучится, и лютою смертию и градскою казнью да умрет, писано бо есть: “Отча клятва иссушит, а матерня искоренит”». Вряд ли эти и подобные им этико-педагогические декларации были общеобязательной практической нормой, однако нет сомнения, что и в домосковской Руси, и в XV—XVII веках беспрекословное подчинение детей родителям, поддерживавшееся и устным внушением, и телесными наказаниями, было основой отношений внутри семьи. Хотя, как мы видим, возрастной статус «отрочества» подразумевал «развязывание языка», владение навыками речевой деятельности, это еще не означало, что отрок становился социально полноправным существом и имел право голоса в обществе. Само слово «отрок» (употреблявшееся и в значениях «слуга», «раб», «дружинник») восходит к общеславянскому социальному термину ot(ъ)rokъ, означающему «не говорящий», «не имеющий права голоса в жизни рода или племени».
Средневековые представления об особой, не подлежащей рациональной оценке власти родителей над детьми отразились и в позднейших крестьянских поверьях о мистической силе родительского (и особенно — материнского) проклятия. Если древнерусские авторы обычно ограничивались повторением кратких формул о пагубных последствиях материнского проклятия, то в крестьянском фольклоре и по сей день широко распространена особая группа рассказов о проклёнутых и сбранённых. Особенно популярны эти истории в тех регионах, где существуют развитые представления о лесе как об особом «потустороннем» пространстве, населенном демоническими существами. «По поверьям, проклятия “Веди леший”, “Унеси леший”, “Пошел к черту” и т. п., которые родители (особенно матери) сгоряча нередко адресуют непослушным детям, как бы отдают проклятого во власть нечистых». Иногда считается, что подобные проклятия действуют лишь в определенные хронологические моменты — «не в час». Согласно крестьянским рассказам, жертва родительского проклятья попадает под власть лесных демонов и не может самостоятельно вернуться в мир людей. Чтобы возвратить проклёнутого, требуются специальные ритуальные действия. Часто рассказывают о том, что, встретив в лесу проклятого, нужно набросить ему на шею нательный крестик (символизирующий, как мы помним, принадлежность к «крещеному», человеческому миру). Нередко в подобных случаях обращаются за помощью к «ритуальным специалистам» — священникам или колдунам. Священник, соответственно, должен отслужить молебен, а колдун — прибегнуть к особой магии (на востоке Новгородской области она называется «кидать кресты»). После этого лесные демоны (черти, шишки, худенькие и т. п.) возвращают проклятого родителям. Впрочем, зачастую он все равно умирает, пожив среди людей лишь несколько дней. В некоторых рассказах сообщается, что вернуть проклёнутого могут только крестные родители.
Вот вполне типичная история о последствиях материнского проклятия, записанная в 1990 году в Новгородской области: «Мальчик у нас был потерявши. Раньше мальчиков посылали за лошадям. Он поленился, а мать разозлилась да и сказала ему: “Будь ты проклят!” Мальчик испугался, взял мешком накрылся и убежал. И не найти его нигде, искали всей деревней, служат во всех церквах, а его нет как нет. А дорога через лес у нас шла; как едут на возке, так лес зашумит, приклонится, мальчик выбежит из лесу, мешком накрывши, и попросится на во зок, его посадят, а он просит: “Накиньте на меня крестик, плохо мне, меня мучают”. А лес зашумит, и все равно черти выхватят. Он было ужо мхом оброс и все мешком укрывши. Девять лет ходил. Раз ребята пошли в лес за гоноболью, видят под кустом мальчик сидит, мохом обросши и мешком укрывши. Мальчик заплакал: “Накиньте на меня крестик!” Один мальчик пожалел его, накинул. А ребята испугались, прибежали домой и все рассказали. Прибегли с деревни люди, мать его, и забрали того мальчика. Принесли домой, отмыли, а пожил он всего денька три, все рассказал, как черти его мучили. Он только уйти хочет, ёны лезут сзади и волокут его к себе».
Думается, что происхождение подобных рассказов и поверий стоит связывать не столько с древнерусскими дидактическими сочинениями или средневековыми этическими нормами в целом, сколько с рудиментами архаических семейных отношений в крестьянской культуре. Примечательно, что в тех же регионах, где бытуют рассказы о последствиях родительского проклятья, распространены и очень похожие истории о домашних животных (коровах, овцах и т. д.), пропадающих в лесу вследствие брани хозяев. Как и сбранённые дети, проклятые животные попадают под власть лесных демонов, а для их возвращения хозяевам приходится совершать специальные магические действия или обращаться к колдунам. Из этой параллели, как мне кажется, можно сделать один любопытный вывод: вкрестьянском обиходе дети до определенного возраста (причем — не только «бессловесные» младенцы) фактически приравниваются к домашним животным, они составляют такую же собственность родителей, как и коровы или овцы. Впрочем, это может свидетельствовать не только о сравнительно низком статусе детей и подростков, но и об особой ценности домашней скотины для крестьянского хозяйства лесных регионов Русского Севера.
Итак, традиционная русская культура не располагала сколько-нибудь развитыми концепциями детства и воспитания. Место современного воспитания в средневековом обществе занимала ритуальная практика «очеловечивания» и социализации ребенка. После успешного совершения необходимых обрядов ребенок сразу же воспринимался в качестве взрослого — пускай «маленького» и неполноправного. Если в дворянской и городской культуре формирование нового отношения к детям началось уже в XVIII веке, крестьянская традиция сохранила старые нормы и ценности вплоть до середины XX века, когда сталинская модернизация и Вторая мировая война нанесли решающие удары по восточнославянской аграрной культуре.
Дети в крестьянской семье.
В крестьянских семьях на Руси детей очень рано приучали к ответственности и домашнему труду. Освоение ребёнком трудовых навыков с малых лет было одновременно главным вопросом воспитания и залогом его выживания.
Когда ребенок взрослел – «входил в разум», его начинали обучать жить по-божески, по-христиански. Одним из основных законов русской семьи было правило уважать старших, не только родителей, но и просто всех стариков, потому что они прожили долгую, трудную жизнь. Крестьяне считали почитание отца и матери главной добродетелью ребёнка, от которого требовали беспрекословного послушания родителям.
Авторитет матери с отцом в крестьянских семьях был непререкаемым, и никто тогда не считал детей равными родителям. Поручения между домочадцами распределял глава семейства в приказном тоне, и никто не смел перечить ему в ответ. За успешно выполненное задание ребенка всегда хвалили и поощряли, всячески подчеркивая, что он принёс пользу всей семье.
С самого раннего возраста ребёнка приучали любить родную землю – она всех кормит, поит, одевает. «Глупа та птица, которой своё гнездо не мило» – говорилось на Руси. Детей учили по-христиански жалеть и всегда привечать нищих, убогих, калек, погорельцев, вдов, сирот. Путников, постучавшихся в дом, не гнали со двора, а давали ночлег, делились едой и теплом своего очага. «Добро творить — себя веселить» – так взрослые наставляли детей.
Христианство и народная магия
С ранних лет детей приобщали к православию, читали им Псалтырь, молитвенники, рассказывали христианские предания, и жития святых. Однако, не забывали и о других важных знаниях, без которых в деревне не возможно было прожить, старшие учили младших, как не потеряться в лесу – «уберечься от лешего», учили правилам безопасности на воде, во время купания на озере или в реке – «уберечься от водяного», и то он утащит. Учили с детства, как защитить скот от падежа, защититься от собак и укусов змей, как спастись от злой лихорадки, и как зазывать весну, солнце или вызвать дождь. Все эти навыки и руководства дети приобретали в раннем детстве и запоминали в виде коротких стишков заговоров, пословиц и поговорок.
Крестьянский кодекс предписывал детям «хранить честь смолоду», что означало трудиться, не лениться, учиться, быть честным, уважать старших, иначе можешь прослыть лентяем, прощелыгой и самознайкой.
Возраст ребёнка измеряли семилетиями: первые семь лет – детство или «младенчество». Малышей до 7-летнего возраста называли «дите», «младень», «кувяка» (плачущий) и другими ласковыми прозвищами.
Во вторые семь лет у ребёнка наступало отрочество: мальчик становился «отроком», а девочка — «отроковицей». Мальчикам-отрокам шили порты (штаны), девочкам надевали длинную девичью рубаху.
После 14 лет наступала – юность. Как правило, отроки и отроковицы к 14 годам уже владели всеми необходимыми навыками для самостоятельной жизни. Мальчик становился правой рукой отца, надёжной заменой отца в домашней работе при его отлучках и болезнях, а девочка – полноценной помощницей матери.
Николай Некрасов
Крестьянские дети
Опять я в деревне. Хожу на охоту,
Пишу мои вирши — живется легко.
Вчера, утомленный ходьбой по болоту,
Забрёл я в сарай и заснул глубоко.
Проснулся: в широкие щели сарая
Глядятся веселого солнца лучи.
Воркует голубка; над крышей летая,
Кричат молодые грачи;
Летит и другая какая-то птица —
По тени узнал я ворону как раз;
Чу! шепот какой-то… а вот вереница
Вдоль щели внимательных глаз!
Всё серые, карие, синие глазки —
Смешались, как в поле цветы.
В них столько покоя, свободы и ласки,
В них столько святой доброты!
Я детского глаза люблю выраженье,
Его я узнаю всегда.
Я замер: коснулось души умиленье…
Чу! шепот опять!
П е р в ы й г о л о с: Борода!
В т о р о й: А барин, сказали.
Т р е т и й: Потише вы, черти!
В т о р о й: У бар бороды не бывает — усы.
П е р в ы й: А ноги-то длинные, словно как жерди.
Ч е т в е р т ы й: А вона на шапке, гляди-тко,— часы!
П я т ы й: Ай, важная штука!
Ш е с т о й: И цепь золотая…
С е д ь м о й: Чай, дорого стоит?
В о с ь м о й: Как солнце горит!
Д е в я т ы й:
А вона собака — большая, большая!
Вода с языка-то бежит.
П я т ы й:
Ружье! погляди-тко: стволина двойная,
Замочки резные…
Т р е т и й: (с испугом) Глядит!
Ч е т в е р т ы й: Молчи, ничего! постоим ещё, Гриша!
Т р е т и й: Прибьёт…
Испугались шпионы мои
И кинулись прочь: человека заслыша,
Так стаей с мякины летят воробьи.
Затих я, прищурился — снова явились,
Глазенки мелькают в щели.
Что было со мною — всему подивились
И мой приговор изрекли:
— Такому-то гусю уж что за охота!
Лежал бы себе на печи!
И видно не барин: как ехал с болота,
Так рядом с Гаврилой…— «Услышит, молчи!»
О милые плуты! Кто часто их видел,
Тот, верю я, любит крестьянских детей;
Но если бы даже ты их ненавидел,
Читатель, как «низкого рода людей»,—
Я все-таки должен сознаться открыто,
Что часто завидую им:
В их жизни так много поэзии слито,
Как дай Бог балованным деткам твоим.
Счастливый народ! Ни науки, ни неги
Не ведают в детстве они.
Я делывал с ними грибные набеги:
Раскапывал листья, обшаривал пни,
Старался приметить грибное местечко,
А утром не мог ни за что отыскать.
«Взгляни-ка, Савося, какое колечко!»
Мы оба нагнулись, да разом и хвать
Змею! Я подпрыгнул: ужалила больно!
Савося хохочет: «Попался спроста!»
Зато мы потом их губили довольно
И клали рядком на перилы моста.
Должно быть, за подвиги славы мы ждали.
У нас же дорога большая была:
Рабочего звания люди сновали
По ней без числа.
Копатель канав вологжанин,
Лудильщик, портной, шерстобит,
А то в монастырь горожанин
Под праздник молиться катит.
Под наши густые старинные вязы
На отдых тянуло усталых людей.
Ребята обступят: начнутся рассказы
Про Киев, про турку, про чудных зверей.
Иной подгуляет, так только держися —
Начнет с Волочка, до Казани дойдёт»
Чухну передразнит, мордву, черемиса,
И сказкой потешит, и притчу ввернёт:
«Прощайте, ребята! Старайтесь найпаче
На Господа Бога во всем потрафлять:
У нас был Вавило, жил всех побогаче,
Да вздумал однажды на Бога роптать,—
С тех пор захудал, разорился Вавило,
Нет меду со пчёл, урожаю с земли,
И только в одном ему счастие было,
Что волосы из носу шибко росли…»
Рабочий расставит, разложит снаряды —
Рубанки, подпилки, долота, ножи:
«Гляди, чертенята!» А дети и рады,
Как пилишь, как лудишь — им все покажи.
Прохожий заснет под свои прибаутки,
Ребята за дело — пилить и строгать!
Иступят пилу — не наточишь и в сутки!
Сломают бурав — и с испугу бежать.
Случалось, тут целые дни пролетали,—
Что новый прохожий, то новый рассказ…
Кто ловит пиявок
На лаве, где матка колотит бельё,
Кто нянчит сестренку, двухлетнюю Глашку,
Кто тащит на пожню ведерко кваску,
А тот, подвязавши под горло рубашку,
Таинственно что-то чертит по песку;
Та в лужу забилась, а эта с обновой:
Сплела себе славный венок,
Всё беленький, желтенький, бледно-лиловый
Да изредка красный цветок.
Те спят на припеке, те пляшут вприсядку.
Вот девочка ловит лукошком лошадку —
Поймала, вскочила и едет на ней.
И ей ли, под солнечным зноем рожденной
И в фартуке с поля домой принесенной,
Бояться смиренной лошадки своей?.
Грибная пора отойти не успела,
Гляди — уж чернехоньки губы у всех,
Набили оскому: черница поспела!
А там и малина, брусника, орех!
Ребяческий крик, повторяемый эхом,
С утра и до ночи гремит по лесам.
Испугана пеньем, ауканьем, смехом,
Взлетит ли тетеря, закокав птенцам,
Зайчонок ли вскочит — содом, суматоха!
Вот старый глухарь с облинялым крылом
В кусту завозился… ну, бедному плохо!
Живого в деревню тащат с торжеством…
— Довольно, Ванюша! гулял ты немало,
Пора за работу, родной! —
Но даже и труд обернётся сначала
К Ванюше нарядной своей стороной:
Он видит, как поле отец удобряет,
Как в рыхлую землю бросает зерно,
Как поле потом зеленеть начинает,
Как колос растет, наливает зерно;
Готовую жатву подрежут серпами,
В снопы перевяжут, на ригу свезут,
Просушат, колотят-колотят цепами,
На мельнице смелют и хлеб испекут.
Отведает свежего хлебца ребенок
И в поле охотней бежит за отцом.
Навьют ли сенца: «Полезай, постреленок!»
Ванюша в деревню въезжает царем…
Однако же зависть в дворянском дитяти
Посеять нам было бы жаль.
Итак, обернуть мы обязаны кстати
Другой стороною медаль.
Положим, крестьянский ребёнок свободно
Растёт, не учась ничему,
Но вырастет он, если Богу угодно,
А сгибнуть ничто не мешает ему.
Положим, он знает лесные дорожки,
Гарцует верхом, не боится воды,
Зато беспощадно едят его мошки,
Зато ему рано знакомы труды…
Однажды, в студеную зимнюю пору,
Я из лесу вышел; был сильный мороз.
Гляжу, поднимается медленно в гору
Лошадка, везущая хворосту воз.
И, шествуя важно, в спокойствии чинном,
Лошадку ведёт под уздцы мужичок
В больших сапогах, в полушубке овчинном,
В больших рукавицах… а сам с ноготок!
— Здорово, парнище!— «Ступай себе мимо!»
— Уж больно ты грозен, как я погляжу!
Откуда дровишки?— «Из лесу, вестимо;
Отец, слышишь, рубит, а я отвожу».
(В лесу раздавался топор дровосека.)
— А что, у отца-то большая семья?
«Семья-то большая, да два человека
Всего мужиков-то: отец мой да я…»
— Так вон оно что! А как звать тебя?— «Власом».
— А кой тебе годик?— «Шестой миновал…
Ну, мертвая!» — крикнул малюточка басом,
Рванул под уздцы и быстрей зашагал.
На эту картину так солнце светило,
Ребёнок был так уморительно мал,
Как будто всё это картонное было,
Как будто бы в детский театр я попал!
Но мальчик был мальчик живой, настоящий,
И дровни, и хворост, и пегонький конь,
И снег, до окошек деревни лежащий,
И зимнего солнца холодный огонь —
Всё, всё настоящее русское было,
С клеймом нелюдимой, мертвящей зимы,
Что русской душе так мучительно мило,
Что русские мысли вселяет в умы,
Те честные мысли, которым нет воли,
Которым нет смерти — дави не дави,
В которых так много и злобы и боли,
В которых так много любви!
Играйте же, дети! Растите на воле!
На то вам и красное детство дано,
Чтоб вечно любить это скудное поле,
Чтоб вечно вам милым казалось оно.
Храните свое вековое наследство,
Любите свой хлеб трудовой —
И пусть обаянье поэзии детства
Проводит вас в недра землицы родной.
