отношения чехова и толстого
Дружба с Львом Толстым
Дружба с Львом Толстым
Петр Алексеевич Сергеенко:
Так эти два замечательных человека различны во многом, а между тем я никогда не видел, чтобы Лев Николаевич относился еще к кому-нибудь с такой нежной приязнью, как к Чехову. Даже когда Л. Н. Толстой только заговаривал о Чехове, то у него становилось лицо другим — с особенным теплым отсветом. Скупой вообще на внешние знаки нежности и на восторги перед современными явлениями, Лев Николаевич почти всегда в отношении Чехова держал себя, как нежный отец к своему любимому сыну.
— Чехова можно и за глаза хвалить, — говаривал обыкновенно Лев Николаевич, когда при нем заходила речь о Чехове. А когда находился еще в зачаточном положении вопрос об издании А. Ф. Марксом полного собрания сочинений Чехова, то Л. Н. Толстой говорил об этом с таким увлечением, с каким никогда не говорил о собственных делах.
— Передайте, пожалуйста, Марксу, — сказал он, прощаясь с одним из своих гостей, — что я настоятельно советую ему издать Чехова. После Тургенева и Гончарова ему ведь ничего не остается, как издать Чехова и меня. Но Чехов гораздо интереснее нас, стариков. Я сам сейчас же с удовольствием приобрету полное собрание сочинений Чехова, как только оно появится в продаже.
Максим Горький:
О Толстом он говорил всегда с какой-то особенной, едва уловимой, нежной и смущенной улыбочкой в глазах, говорил, понижая голос, как о чем-то призрачном, таинственном, что требует слов осторожных, мягких.
Неоднократно жаловался, что около Толстого нет Эккермана, человека, который бы тщательно записывал острые, неожиданные и, часто, противоречивые мысли старого мудреца.
Алексей Сергеевич Суворин. Из дневника:
11 февраля 1897. Был с Анной Ивановной у Л. Н. Толстого, который не был в Петербурге 20 лет.
О «Чайке» Чехова Лев Николаевич сказал, что это вздор, ничего не стоящий, что она написана, как Ибсен пишет.
— Нагорожено чего-то, а для чего оно, неизвестно. А Европа кричит: превосходно. Чехов самый талантливый из всех, но «Чайка» — очень плоха.
— Чехов умер бы, если б ему сказать, что вы так думаете, — сказала Анна Ивановна — Вы не говорите ему этого.
— Я ему скажу, но мягко, и удивляюсь, что он так огорчился. У всякого есть слабые вещи.
Петр Алексеевич Сергеенко:
Никого из русских писателей так часто не читали вслух у Толстых, как Чехова.
Зимою 1899 г. я как-то пришел в Москве к Толстым с номером «Семьи», в котором была напечатана «Душечка». За вечерним чаем заговорили о литературе. Я сказал о новом рассказе Чехова. Лев Николаевич живо заинтересовался и спросил меня, читал ли я новый рассказ и как нахожу его. Я сказал, что рассказ ничего себе и что если Л.Н. интересуется им, то у меня рассказ этот с собою.
— Новый рассказ Чехова! Хотите слушать? — как бы анонсировал Лев Николаевич.
Все изъявили согласие.
С первых же строк чтения, Л.Н. начал произносить отрывочные междометия одобрительного свойства. А затем не выдержал и во время чтения обратился ко мне с оттенком укоризны:
— Как же это вы сказали: «ничего себе»? Это перл, настоящий перл искусства, а не «ничего себе».
И после чтения Л.Н. с одушевлением заговорил о «Душечке» и цитировал на память целые фразы.
Через некоторое время к Толстым пришли свежие гости. Л.Н. поздоровался и спросил:
— Читали новый рассказ Чехова — «Душечку»? Нет? Хотите послушать?
И Л.Н. опять начал читать «Душечку».
Более всего пленялся Л. Н. Толстой в последнее время чеховской формой, которая в первое время его озадачивала, и Л.Н. никак не мог свыкнуться с ней, не мог понять ее механизма. Но затем уяснил себе ее секрет и восхищался. Как-то во время прогулки в яснополянском парке один из гостей Л.Н. заговорил о новом произведении писателя, которого сравнивали с Чеховым. Лев Николаевич остановился и, заложив руку за пояс блузы, сказал в раздумье:
— Не понимаю, почему его сравнивают с Чеховым. Чехов, по-моему, несравнимый художник. Я недавно вновь перечитал почти всего Чехова. И все у него чудесно. Есть места неглубокие, нет, неглубокие. Но все прелестно. И Чехова, как художника, нельзя даже и сравнивать с прежними русскими писателями — с Тургеневым, с Достоевским или со мною. У Чехова своя особенная форма, как у импрессионистов. Смотришь, человек будто без всякого разбора мажет красками, какие попадаются ему под руку, и никакого, как будто, отношения эти мазки между собою не имеют. Но отойдешь, посмотришь — и в общем получается удивительное впечатление. Перед вами яркая, неотразимая картина. И вот еще наивернейший признак, что Чехов истинный художник: его можно перечитывать несколько раз, кроме пьес, конечно, которые совсем не его дело.
Максим Горький:
Как-то при мне Толстой восхищался рассказом Чехова, кажется — «Душечкой». Он говорил:
— Это — как бы кружево, сплетенное целомудренной девушкой; были в старину такие девушки-кружевницы, «вековуши», они всю жизнь свою, все мечты о счастье влагали в узор. Мечтали узорами о самом милом, всю неясную, чистую любовь свою вплетали в кружево. — Толстой говорил очень волнуясь, со слезами на глазах.
А у Чехова в этот день была повышенная температура, он сидел с красными пятнами на щеках и, наклоня голову, тщательно протирал пенсне. Долго молчал, наконец, вздохнув, сказал тихо и смущенно:
Мария Павловна Чехова:
В апреле 1899 года, когда наступила весна, Антон Павлович приехал в Москву и остановился в моей квартире на углу М. Дмитровки и Успенского переулка.
Как-то днем, когда у Антона Павловича в гостях было несколько знакомых, среди них артисты А. Л. Вишневский и А. И. Сумбатов-Южин, раздался звонок. Я пошла открывать. И вдруг вижу небольшого роста старичка в легком пальто. Я обомлела — передо мной стоял Лев Николаевич Толстой. Я его узнала сразу же, только по портрету Репина он представлялся мне человеком крупным, высокого роста.
— Ох, Лев Николаевич… это вы?! — смущенно встретила я его.
Он ласково ответил:
— А это сестра Чехова. Мария Павловна?
Он вошел в прихожую. Я хотела взять его пальто, но Лев Николаевич отстранил мою руку.
Я повела Льва Николаевича в кабинет к брату. С порога я не удержалась многозначительно сказать:
— Антоша, знаешь, кто к нам пришел?!
В кабинете брата в это время шел громкий разговор. Вишневский всегда имел обыкновение громко говорить, чуть не кричать. Брат был смущен обстановкой, в которой ему пришлось принимать Л. Н. Толстого.
Александр Леонидович Вишневский:
Как-то весной захожу к Антону Павловичу и застаю там Льва Николаевича Толстого. Я никогда раньше не видал его и, когда А.П. стал меня знакомить, я от волнения забыл свою фамилию. Желая выручить меня из глупого положения, Лев Николаевич обратился ко мне очень ласково и с улыбкой сказал:
— Я вас знаю, вы хорошо играете дядю Ваню. Но зачем вы пристаете к чужой жене? Завели бы свою скотницу.
Так в двух словах он рассказал сюжет «Дяди Вани» — и еще в присутствии автора. Антон Павлович, видимо, очень сконфузился, покраснел и добавил почему-то:
Иван Алексеевич Бунин:
— Боюсь только Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у нее блестят глаза в темноте!
— Серьезно, я его боюсь, — говорит он, смеясь и как бы радуясь этой боязни.
И однажды чуть не час решал, в каких штанах поехать к Толстому. Сбросил пенсне, помолодел и, мешая, по своему обыкновению, шутку с серьезным, все выходил из спальни то в одних, то в других штанах:
— Нет, эти неприлично узки! Подумает: щелкопер! И шел надевать другие, и опять выходил, смеясь:
— А эти шириной с Черное море! подумает: нахал…
Петр Алексеевич Сергеенко:
В доме Толстых Чехов всегда был милым желанным гостем.
Осенью 1901 г. мне пришлось быть в Крыму у Толстых, когда ждали Чехова, точно какого-нибудь принца. «Сейчас должен приехать Чехов!» Наконец, доложили, что Чехов приехал. Все оживились и обрадовались. И целый день Лев Николаевич провел с Чеховым, как с милым другом, ездил с ним в Алупку, к морю, и с радушным гостеприимством принимал его у себя.
Исаак Наумович Альшуллер:
Известно, с какой особенной любовью относился Чехов к Толстому. Во время серьезной болезни последнего зимой 1901–1902 годов он страшно волновался и требовал, чтобы, возвращаясь из Гаспры, я хоть на минутку заезжал к нему, а если заехать нельзя, то хоть по телефону рассказал о состоянии больного. И Толстой платил ему таким же отношением и говорил о нем с необыкновенно теплым участием. А когда раза два Чехов приезжал со мною в Гаспру, Толстой все время оживленно с ним беседовал и не отпускал. Как-то на мой вопрос, что за книжка у него в руках, он ответил: «Я живу и наслаждаюсь Чеховым; как он умеет все заметить и запомнить, удивительно; а некоторые вещи глубоки и содержательны; замечательно, что он никому не подражает и идет своей дорогой; а какой лаконический язык». Но и тут не забыл прибавить: «А пьесы его никуда не годятся, и «Трех сестер» я не мог дочитать до конца».
Иван Алексеевич Бунин:
И, помолчав (Чехов. — Сост.), вдруг заливался радостным смехом:
— Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем, и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: «Поцелуйте меня», и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!»
Николай Дмитриевич Телешов:
— Я боюсь смерти Толстого, — признавался он, когда Лев Николаевич опасно заболел. — Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место. Во-первых, я ни одного человека не люблю так, как его; во-вторых, когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть литератором; даже сознавать, что ничего не сделал и не сделаешь — не так страшно, так как Толстой делает за всех. В-третьих, Толстой стоит крепко, авторитет у него громадный, и, пока он жив, дурные вкусы в литературе, всякое пошлячество, всякие озлобленные самолюбия будут далеко и глубоко в тени. Только один его нравственный авторитет способен держать на известной высоте так называемые литературные настроения и течения…
Борис Александрович Лазаревский:
В сентябрю 1903 года, на возвратном пути из Москвы, я заехал в Ясную Поляну. Меня очень интересовало, как относится Л. Н. Толстой к творчеству Чехова. Л.Н. с тревогой в голосе расспрашивал о его здоровье, а потом сказал:
— Чехов… Чехов — это Пушкин в прозе. Вот как в стихах Пушкина каждый может найти отклик на свое личное переживание, такой же отклик каждый может найти и в повестях Чехова. Некоторые вещи положительно замечательны… Вы знаете, я выбрал все его наиболее понравившиеся мне рассказы и переплел их в одну книгу, которую читаю всегда с огромным удовольствием…
Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Продолжение на ЛитРес
Читайте также
Ссора Тургенева с Толстым
Ссора Тургенева с Толстым Льва Николаевича Толстого с Тургеневым познакомила сестра Марья Николаевна. Но, еще будучи не знакомым с Тургеневым, Лев Николаевич посвятил ему «Рубку леса». В ответ Тургенев послал молодому писателю первое письмо от 9 октября 1855 года. В письме
I Разговор с Толстым
I Разговор с Толстым Всего один раз в жизни имела я счастье видеть и беседовать с графом Л. Н. Толстым, и так как разговор наш шел исключительно о Федоре Михайловиче, то я считаю возможным присоединить его к моим воспоминаниям.С графинею Софией Андреевной Толстой я
Знакомство с Л. Н. Толстым
Знакомство с Л. Н. Толстым Приблизительно в это время наш любительский кружок, Общество искусства и литературы, играл несколько спектаклей в Туле.[105] Репетиции и другие приготовления к нашим гастролям происходили там же, в гостеприимном доме Николая Васильевича Давыдова,
Глава 32. СХВАТКА СО ЛЬВОМ ТРОЦКИМ
Глава 32. СХВАТКА СО ЛЬВОМ ТРОЦКИМ Летом 1923 года экономическое положение страны ухудшилось. Относительно дорогостоящая промышленная продукция государственных предприятий не находила сбыта. Ряд предприятий прекратил работу, а многие из них не могли оплачивать труд
Глава 34. ВТОРАЯ СХВАТКА СО ЛЬВОМ
Глава 34. ВТОРАЯ СХВАТКА СО ЛЬВОМ Активность генерального секретаря стала вызывать раздражение у тех руководителей страны, в сферы деятельности которых тот невольно вторгался. Зиновьева беспокоил растущий интерес Сталина к деятельности руководимого им Коминтерна и его
I Разговор с Толстым
I Разговор с Толстым Всего один раз в жизни имела я счастие видеть и беседовать с графом Л. Н. Толстым, и так как разговор наш шел исключительно о Федоре Михайловиче, то я считаю возможным присоединить его к моим воспоминаниям.С графинею Софией Андреевной Толстой я
МЕЖДУ «МОРСКИМ ЛЬВОМ» И «БАРБАРОССОЙ»
МЕЖДУ «МОРСКИМ ЛЬВОМ» И «БАРБАРОССОЙ» 27 сентября 1940 года, во время моего посещения рейхсегерь-дома, германо-итальянская ось была продлена за счет присоединения Японии, в результате чего образовался тройственный альянс. Этот пакт совершенно прояснил то обстоятельство, что
КАК САВЕЛИЙ ЛЕВ СТАЛ ЛЬВОМ САВИНЫМ
КАК САВЕЛИЙ ЛЕВ СТАЛ ЛЬВОМ САВИНЫМ В 30-е годы в Ленинграде была фирма по химической чистке одежды под названием «Пеклис». Возглавлял ее некто Лев Савелий Моисеевич.Отдых «на водах» в Кисловодске подарил Льву знакомство с писателем Алексеем Толстым. Последствия этой
Мужская дружба часто рождается в аудитории. И не только дружба…
Мужская дружба часто рождается в аудитории. И не только дружба… Нет, наверное, такого студента, слушателя, курсанта, который не вспоминал бы студенческих лет, своих друзей, преподавателей. Со многими мы поддерживаем связь на протяжении всей жизни, хотя и пути и судьбы
Шоссе под Львом
Шоссе под Львом Связь с группой старшего лейтенанта Пигалева оборвалась, когда они только достигли окраины города Львова и ввязались в бой с противником. А перед рассветом начальник разведотдела подполковник Копылов распорядился передать Пигалеву, что по имеющимся
Странная дружба, или Как поссорились Иван Сергеевич с Львом Николаевичем
Странная дружба, или Как поссорились Иван Сергеевич с Львом Николаевичем Елена Ивановна Апрелева:Иван Сергеевич обладал редкою способностью проникаться настроением чужого художественного произведения, воспринимать и отличать то, что в нем было истинно прекрасного.
Примирение с Толстым
Примирение с Толстым Сергей Львович Толстой:1877 год был критическим годом в жизни моего отца. Он говаривал, что человеческое тело совершенно переменяется каждые семь лет, а что он совершенно переменился в 1877 году, когда ему минуло 7 x 7 = 49 лет. Тогда произошел перелом
Разговор со Львом Толстым
Разговор со Львом Толстым Еще с детства было решено, что я буду заниматься живописью. Больше из упрямства, чем в силу действи-тельного тогдашнего моего настроения, я поехала в Петербург, чтобы поработать в мастерской, считавшейся как бы преддверием Академии, под
[Выступление на Всесоюзной творческой конференции писателей и критиков «Дружба народов — дружба литератур»]
[Выступление на Всесоюзной творческой конференции писателей и критиков «Дружба народов — дружба литератур»] В последнее время все чаще проводятся крупные культурные мероприятия — центральные и региональные, — которые дают возможность их участникам и всей культурной
Отношения чехова и толстого
Антон Павлович Чехов безмерно уважал (живого тогда ещё) классика русской литературы Льва Толстого. Более того, он его немного побаивался. Или шутил, что побаивается. Вот как он отзывался о почтенном старце:
«Боюсь только Толстого. Ведь подумайте, ведь это он написал, что Анна сама чувствовала, видела, как у неё блестят глаза в темноте. Серьезно, я его боюсь. «
Однажды Толстой пригласил Чехова к себе в гости. И Антон Палыч чуть ли не час решал, в каких штанах ему ехать к Толстому. Он выходил из спальни то в одних штанах, то в других, и все время приговаривал: «Нет, эти неприлично узки! Подумает: щелкопёр. А эти шириной с Черное море! Подумает: нахал…».
Наконец он выбрал брюки и посетил Льва Николаевича.
Чехов потом со смехом вспоминал об этом визите:
«Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всём, и обо мне, между прочим. Наконец я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: «Поцелуйте меня». И, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!«
Всё-таки, очень вредным стариком был Светило-Русской-Литературы и Зеркало-Русской-Революции Лев Николаевич Толстой.
ЧЕХОВ И ТОЛСТОЙ
(Окончание. Начало в № 1)
На пустом месте, само собой ничего не вырастает. Чтобы талант развивался, ему нужна питательная среда.
Чехов читал всё, что выходило из-под пера Льва Николаевича Толстого — и даже считал его своим учителем в литературе.
Замечал: «Насколько я могу судить по Гоголю и Толстому, правильность не отнимает у речи её народного духа».
В рассказе «Письмо» Антон Павлович восхищался прозой графа: «В одной фразе три раза «который» и два раза «видимо», фраза сделана дурно, не кистью, а точно мочалкой, но какой фонтан бьёт из-под этих «которых», какая прячется под ними гибкая, стройная, глубокая мысль, какая кричащая правда!»
Чехов уверен: Толстой специально пишет «корявым языком». А это не так. Но всё-таки хорошо, что Чехов прощал Толстому недостатки.
«СВОБОДЕН ОТ ПОСТОЯ»
В семье графа внимательно читали рассказы Антона Павловича. Перечитывали вслух. В 1893 году Чехов отметил приятную для него вещь: Толстой «стал ко мне благоволить особенно».
Молодого писателя (ему тридцать три года) приглашали в Ясную Поляну. 7 августа Чехов писал: «Я хотел быть у Толстого, и меня ждали…»
Между тем, Антон Павлович внутренне менялся. В марте 1894 года он писал из Ялты — шутя и всерьёз: «После того, как я бросил курить, у меня уже не бывает мрачного и тревожного настроения. Быть может, оттого, что я не курю, толстовская мораль перестала меня трогать, в глубине души я отношусь к ней недружелюбно, и это, конечно, несправедливо».
Чехов словно пугается своего неприятия. Оправдывается: «Во мне течёт мужицкая кровь, и меня не удивишь мужицкими добродетелями». А именно к ним призывал Толстой. Граф клал в крестьянских домах печи, ужасно дымившие, пахал землю сохой. Сохранился даже анекдот:
— Ваше сиятельство, пахать подано!
«Но толстовская философия сильно трогала меня, — признавался Антон Павлович, — владела мною лет 6—7, и действовали на меня не основные положения, которые были мне известны и раньше, а толстовская манера выражаться, рассудительность и, вероятно, гипнотизм своего рода».
Отметим это: «гипнотизм своего рода». Воздействие одной личности — на другую. Но читаем дальше: «Теперь же во мне что-то протестует… Война — зло и суд — зло, но из этого не следует, что я должен ходить в лаптях и спать на печи вместе с работником и его женой и проч. и проч. …для меня Толстой уже уплыл, его в душе моей нет, он вышел из меня, сказав: се оставляю дом ваш пуст. Я свободен от постоя. Рассуждения всякие мне надоели…»
ЯСНОПОЛЯНСКАЯ ВСТРЕЧА
Их первая встреча состоялась в августе 1895 года. Чехов приехал к Толстому в Ясную Поляну: «Я прожил у него 1,5 суток. Впечатление чудесное. Я чувствовал себя легко, как дома, и разговоры наши со Львом Николаевичем были легки». Это Антон Павлович сообщил спустя некоторое время.
Возвратился Чехов домой больным: «Я не совсем здоров. 8 августа я был у Л. Н. Толстого в Ясной Поляне и, вероятно, простудился у него или на обратном пути…»
В ту встречу Чехов сделал для себя несколько открытий. Одно из них, что вообще-то Толстой — на особом положении, у него нет таких проблем с цензурой, как у самого Антона Павловича. В тот момент граф ждал решения по пьесе «Власть тьмы»: «Когда я был в августе у Толстого, то он, вытирая после умыванья руки, сказал мне, что переделывать свою пьесу он не будет. И теперь, вспоминая сие, думаю, что он уже тогда знал, что пьеса его будет in toto (в целом) разрешена для сцены».
МОСКОВСКАЯ ВСТРЕЧА
Прошло чуть больше полугода. «В феврале проездом через Москву был у Л. Н. Толстого, — записал Чехов в дневнике. — Он был раздражён, резко отзывался о декадентах и часа полтора спорил с Б. Чичериным, который всё время, как мне казалось, говорил глупости. Татьяна и Мария Львовны раскладывали пасьянс; обе, загадав о чём-то, попросили меня снять карты, и я каждой порознь показал пикового туза, и это их опечалило; в колоде случайно оказалось два пиковых туза. Обе они чрезвычайно симпатичны, а отношения их к отцу трогательны. Графиня весь вечер отрицала художника Ге. Она тоже была раздражена».
ГОД СПУСТЯ
Весной 1897 года у Чехова началось сильное кровотечение из лёгких. Его срочно положили в больницу. 28 марта Толстой посетил Чехова в клинике. Конечно, Антона Павловича обрадовал его приход. Да только Лев Николаевич не учёл, что имеет дело с больным человеком, которого надо щадить. «После того вечера, когда был Толстой (мы долго разговаривали), в 4 часа утра у меня опять шибко пошла кровь», — отмечал Чехов.
И так описывал их беседу: «Говорили о бессмертии. Он признаёт бессмертие в кантовском виде; полагает, что все мы (люди и животные) будем жить в начале (разум, любовь), сущность и цель которого для нас составляет тайну. Мне же это начало, или сила, представляется в виде бесформенной студенистой массы, моё я — моя индивидуальность, моё сознание сольются с этой массой — такое бессмертие мне не нужно, я не понимаю его, и Лев Николаевич удивлялся, что не понимаю».
Короче, нечто декадентское, что так раздражало Толстого, вполне гнездилось в нём самом.
МЫСЛИ СЕРДИТЫХ СТАРИКОВ
И ещё любопытные наблюдения Чехова. Он не сразу, но обязательно фиксировал то, что его поражало: «Толстой… говорил, что повесть свою «Воскресение» он забросил, так как она ему не нравится, пишет же только об искусстве и прочёл об искусстве 60 книг. Мысль у него не новая; её на разные лады повторяли все умные старики во все века. Всегда старики склонны были видеть конец мира и говорили, что нравственность пала до nec plus ultra (предела), что искусство измельчало, износилось, что люди ослабели и проч. и проч.»
Похоже, о Толстом Чехов думал постоянно. Антон Павлович уехал за границу — поправить здоровье. И там в «Новом времени» прочитал статью Толстого об искусстве. Чехову она «не представляется интересной. Всё это старо. Говорить об искусстве, что оно одряхлело, вошло в тупой переулок, что оно не то, чем должно быть, и проч. и проч., это всё равно, что говорить, что желание есть и пить устарело, отжило и не то, что нужно. Конечно, голод старая штука, в желании есть мы вошли в тупой переулок, но есть всё-таки нужно, и мы будем есть, что бы там ни разводили на бобах философы и сердитые старики».
ЮБИЛЕЙ
В 1898 году Льву Николаевичу Толстому исполнилось семьдесят лет. Чехов отозвался на это событие: «28 августа я не буду у Толстого (на дне рождения — прим.), во-первых, оттого, что холодно и сыро ехать к нему, а во-вторых — зачем ехать? Жизнь Толстого есть сплошной юбилей, и нет резона выделять один какой-нибудь день, в-третьих, был у меня Меньшиков, приехавший прямо из Ясной Поляны, и говорил, что Лев Николаевич морщится и крякает при одной мысли, что к нему могут приехать 28 авг. поздравители…»
Писатель продолжал: «Меньшиков говорил, что Толстой и его семья очень приглашали меня в Ясную Поляну и что они обидятся, если я не поеду. (Только, пожалуйста, не 28-го, — добавлял Меньшиков.) Но, повторяю, стало сыро и очень холодно, и я опять стал кашлять. Говорят, что я очень поправился, и в то же время опять гонят меня из дому. Придётся опять уехать на юг…»
ВЗАИМНОЕ ВНИМАНИЕ
1898 год. Чехов в Крыму. Ему нужны деньги, чтобы построить дом в Ялте, перевезти туда мать. И он продал права на свои рассказы издателю Марксу. А позже узнал, что именно Толстой просил за него Маркса.
Чехов уверен: «Я Толстого знаю, кажется, хорошо знаю, и понимаю каждое движение его бровей, но всё же я люблю его». «Я боюсь смерти Толстого. Если бы он умер, то у меня в жизни образовалось бы большое пустое место».
Тем временем Лев Николаевич поддержал разрушительную секту духоборов. Их выселяли из страны — и граф напечатал своё «Воскресение», где кощунственно писал о Литургии. Демонстративно передал гонорар духоборам.
«Воскресение» Чехов прочёл залпом: «Самое неинтересное — это всё, что говорится об отношениях Нехлюдова к Катюше, и самое интересное — князья, генералы, тётушки, мужики, арестанты, смотрители». «Конца у повести нет, а то, что есть, нельзя назвать концом». И всё! Кощунства не заметил.
А Лев Николаевич в январе 1900 года посмотрел в Художественном театре чеховского «Дядю Ваню». Он и прежде говорил Антону Павловичу, что пьесы Шекспира — дрянь, а пьесы Чехова — совсем дрянь. И на спектакле Толстой так возмутился, что… придумал очень хороший сюжет для «Живого трупа».
Лев Николаевич признавал авторитет только одного драматурга — себя. И не хотел признавать, что живёт в питательной среде, где таланты поддерживают и обогащают друг друга.
ОТЛУЧЕНИЕ
24 февраля 1901 года в журнале «Церковный вестник» появилось определение Святейшего Синода по поводу Льва Толстого: «Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему, граф Толстой, в прельщении гордого ума своего, дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрёкся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви…» «…свидетельствуя о его отпадении от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние и разум истины (2. Тим. 2. 25)».
Чехов не понял, что это катастрофа. Писал: «К отлучению Толстого публика отнеслась со смехом». Как же далеко отошли интеллигентные люди от смысла жизни, веры, Церкви! Чехов — под общим влиянием. А как корректно высказался Святейший Синод!
«СТАРИК ОЖИЛ»
Лев Николаевич приехал лечиться в Крым. Чехов навещал его. «Ну-с, радость моя, вчера я был у Толстого», — сообщал жене в ноябре 1901 года. — «Он, по-видимому, был рад моему приезду. И я почему-то в этот раз был особенно рад его видеть. Выражение у него приятное, доброе, хотя и стариковское, или, вернее, старческое, слушает он с удовольствием и говорит охотно».
Зимой Толстой тяжело заболел: «…у него началось воспаление лёгких, от которого старики такие, как он, обыкновенно не выздоравливают. Дня три мы ждали конца, и вдруг наш старик ожил…»
Антон Павлович жалел Толстого. Это так по-чеховски!
НИЧЕГО НЕ ПОНЯЛ
Толстой не сомневался в своём праве учить и быть учителем. Известному писателю люди доверяли — и потому его деятельность была особенно разрушительна.
С горечью, болью писал о Толстом святой протоиерей Иоанн Кронштадтский в 1908 году: «Доколе, Господи, терпишь злейшего безбожника, смутившего весь мир, Льва Толстого?» «Господи, земля устала терпеть его богохульство».
Но до этого момента Чехов не дожил. Он умер в 1904 году. Толстого кончина Антона Павловича опечалила. Лев Николаевич даже признал:
— По технике он, Чехов, гораздо выше меня.
Толстой так ничего и не понял…
Наталия ГОЛДОВСКАЯ
Добавить комментарий Отменить ответ
Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться.