по рубинштейну отношение человека к миру в виде субъективного переживания это

По рубинштейну отношение человека к миру в виде субъективного переживания это

737. По мнению известного мыслителя арабского мира — Ибн аль-Хайсама, за основу зрительного восприятия следует принимать:
• построение в глазу по законам оптики образа внешнего объекта

738. По мнению Юнга, скопление эмоционально заряженных мыслей, чувств и воспоминаний, вынесенных индивидуумом из его прошлого личного опыта или из родового, наследственного опыта, образуют:
• комплексы

739. По определению Миллера и Маурера, приобретенная вследствие какой-либо опасности и вышедшая из-под контроля тенденция представлять развитие ситуации в будущем в негативном плане, является тем, что принято называть:
• тревожностью

740. По определению Спилбергера, приобретенная вследствие какой-либо опасности и вышедшая из-под контроля тенденция гипертрофированно представлять развитие ситуации в будущем в негативном плане является тем, что принято называть:
• тревожностью

741. По отношению к остальным видам памяти у человека ведущей является память:
• словесно-логическая

742. По Плутчику, личностными чертами могут выступать эмоции:
• вторичные

743. По Плутчику, новые эмоции образуются при:
• сочетании и укрупнении имеющихся

746. По Рубинштейну, отношение человека к миру в виде субъективного переживания — это:
• чувство

747. По сравнению с завершенными действиями незавершенные воспроизводятся:
• лучше на 100%

749. По сравнению с семантической, эпизодическая память отличается:
• меньшей прочностью

750. По средствам мышления различают виды мышления:
• вербальное, наглядное

Источник

По рубинштейну отношение человека к миру в виде субъективного переживания это

286. По происхождению высшие психические функции:
• социальны

287. По Рубинштейну, отношение человека к миру в виде субъективного переживания — это:
• чувство

289. По сравнению с семантической, эпизодическая память отличается:
• меньшей прочностью

290. По степени рефлексии различают виды мышления:
• интуитивное, рациональное

291. По строению высшие психические функции:
• опосредованы

292. По функциональному назначению различают ____________________ мышление.
• критическое и творческое

293. По функциям различают виды мышления:
• творческое, критическое

294. Поведенческие акты, существующие от рождения или развивающиеся с неизбежностью по мере опредмечивания врожденных потребностей, являются:
• автоматическими действиями

295. Поведенческим компонентом образа «Я» называется:
• стремление быть понятным, завоевать симпатии, уважение окружающих значимых людей, или же желание остаться незамеченным скрыть свои недостатки, уклонится от оценки и критики

297. Повышение чувствительности в результате взаимодействия анализаторов и упражнения называется:
• сенсибилизацией

298. Под умственным развитием понимается:
• совокупность, как знаний, умений, так и умственных действий

300. Понятие «анима» используется для обозначения:
• архетипа в теории Юнга, воплощающего феминные (женские) качества у мужчины

Источник

Переживание. л.выготский и с.рубинштейн о переживании. с.рубинштейн об извечной драме познания

Главной чёртом любой теории есть ее понятийно-характеристика взаимосвязей и категориальный строй между понятиями, отражающими динамические нюансы совокупности. «Входной дверью» в совокупность есть исходное (главное) переживание человека. Переживание характеризует человека на обстановку, на конфликт. Так, без переживания сансары запрещено стать буддистом в религиозном смысле, но для изучения буддистских текстов философы и филологи смогут обойтись и без этого переживания. Не переживший эдипов комплекс мужчина и не испытавшая «зависть к пенису» дама вряд ли будут лучшими клиентами для психоаналитика. Не имевший переживаний определенного рода (к примеру «прекрасное излечение» нетрадиционными методами») будет мало расположен слушать рассуждения и чакрах, энергии и ауре «ци» от «тибетского целителя», от йога, либо от представителя трансперсональной психологии.

Иначе, кое-какие переживания человека не имеют для него ясных обстоятельств. В этом случае знакомство с психоаналитическими, буддистскими либо йогическими текстами в определенном смысле структурирует процесс поиска интерпретации. Так, переживший череду разочарований и неудач филолог-исследователь буддийских текстов может трактовать собственный переживание как переживание сансары и принять буддизм как религию. Мужчина, для которого была неприемлема интерпретация его переживания в терминах эдипова комплекса, может удачно лечиться у адлерианского терапевта, в случае если его удовлетворяет интерпретация в терминах «комплекса неполноценности» — «жизненного стиля»,

Итак, главной единицей сознания есть переживание (Выготский Л., Рубинштейн С.). Выготский пишет: «Настоящей динамической единицей сознания … где все фундаментальные особенности сознания даны как таковые … другими словами полной единицей, из которой складывается сознание, будет переживание» (Выготский, 1983, т.4, с.383). Под этим имеется в виду, что переживание:

1) имеется самая полная (по сравнению с другими) величина в структуре сознания;

2) имеется динамическая, определяющая поведение величина;

3) имеется величина, в которой личность представлена в социальной обстановке развития.

Изменение личности как целого происходит через «поворотные» переживания. В переживании — «база отношения личности к собственному миру… За ним скрыты кризисы и конфликты развития» (Петровский А., Ярошевский М., 1998, с.214).

Внутренняя судьба ребенка, по Выготскому, связана с «больными и мучительными переживаниями, с внутренними конфликтами» (Выготский, 1983, т.4, с.250), это «психология в терминах драмы», внутренней, незримой. Для внешнего наблюдателя эта драма проявляется в виде капризов, упрямства, негативизма. «В переживании дана, с одной стороны, среда в ее отношении ко мне, с другой — особенности моей личности, … среда получает направляющее значение благодаря переживанию ребенка. Это обязывает к глубокому внутреннему анализу переживаний ребенка, другими словами к изучению среды, которая переносится в значительной мере вовнутрь самого ребенка» (в том месте же, с.383).

Возрастное развитие, по Выготскому, возможно представлено как история переживаний формирующейся личности. С.Л.Рубинтштейн заострял внимание на необходимости включения в контекст интеллекта единства и идеи аффекта, причем очень подчеркивал сопряженность переживания с конфликтными обстановками, через каковые проходит история индивида. Психологический факт — «это и кусок настоящей действительности и отражение недействительности», это единство настоящего и совершенного. Переживание это первично, «в первую очередь — психологический факт как кусок собственной судьбе индивида в крови и плоти его» (Рубинштейн С., 1998, с.11). «В переживании на передний замысел выступает не само по себе предметное содержание того, что в нем отражается, познается, а его значение на протяжении моей жизни — то, что я это знал, что мне уяснилось, что этим разрешились задачи, каковые передо мной поднялись, и преодолены трудности, с которыми я столкнулся» (в том месте же, с.11). Переживание определяется личностным контекстом судьбы индивида, и постоянно является переживанием чего-то. Переживание в контексте внутренней судьбе личности соотносимо, сопоставимо с событием в контексте исторического последовательности событий, бытия в его объективном понимании. Знание, в определенном смысле, производно от переживания, в зародыше содержится в каждом переживании. Получая независимое значение в ходе публично-исторического развития, знание есть продуктом научной деятельности конкретной личности. Исходя из этого «знание, представленное в сознании индивида, есть единством субъективного и объективного» (в том месте же, с.13). Мысли ученого, мыслителя, писателя появляются на протяжении его личной истории, они обусловлены горизонтами личного сознания автора, историческими и социальными условиями, исходя из этого в полноте эти мысли раскрываются лишь в «предстоящем историческом развитии исторического познания. Исходя из этого автора время от времени можно понять лучше, чем он сам себя осознавал» (в том месте же, с.13). Само знание может служить источником, обстоятельством больших переживаний: таковым было переживание Декарта, в то время, когда он в первый раз представил себе главные очертания развитой им в будущем концепции, пиковые переживания Маслоу. Осознание — это не замыкание во внутреннем мире, но неизменно соотнесение с внешним миром. Рубинштейн признает и выделяет особенный вид переживаний — бессознательные переживания, не смотря на то, что, с его точки зрения, данный вид переживаний — скорее чувство, в котором «переживание не соотнесено либо неадекватно соотнесено с внешним миром» (в том месте же, с.15). К этому виду Рубинштейн относит и первое, нарождающееся чувство, и настроение, да и то, что Лейбниц именовал «малыми перцепциями», и те поступки, последствия каковые не поняты в плане вытекающих последствий. Исходя из этого сознание, по Рубинштейну, это «неизменно — единство осознанного и неосознанного, сознательного и бессознательного, взаимопереплетенных и взаимосвязанных множеством взаимопереходов» (в том месте же, с.16).

Неприятности, проблема и научные проблемы самоактуализации в их числе, появляются в людской бытии. «Начальное открытие бытия человеком — это прерогатива чувственного. Она обусловлена тем, что чувственность конкретно вплетена во сотрудничество человека с окружающим миром… Конкретнее, исходным постоянно является сотрудничество человека с действительностью как «сопротивляющейся» действиям человека» (Рубинштейн, 1997, с.5).

В соответствии с Рубинштейну отправным пунктом познания мира есть фактическая яркая данность бытия, а не «фиктивная яркая данность сознания». Наряду с этим «Отношение к природе опосредовано отношением между людьми». Процесс познания запускается в связи с проблемами (другими словами «сопротивление» окружающего мира) и носит драматический темперамент.

«Итак, три этапа данной «вечной истории (драмы) человеческого духа являются вечной историей, потому, что повторяются в истории философии, мышления человека и в духовном развитии каждого человека…

Акт 1-й: Явления бытия человеку (достоверность бытия). В нем две ступени: 1. подлинность, непосредственность; 2. крушение заблуждений и первых иллюзий. Финиш яркого, наивного принятия мира… Начало познания — разрыв (Rib) в бытии — сортировка, отчленение подлинного и неистинного.

Акт 2-й: Быть и казаться (проблемность бытия): раздвоение, расхождение в это же время, за что люди и вещи выдают себя (чем они кажутся), и тем, что они в действительности имеется… Что-то обнаруживается не как подлинно сущее, а как мне кажущееся, лишь потому, что обнаруживается, что в действительности оно имеется иное… Сомнение в том, что что-то имеется, тем самым преобразовывающееся в сомнение, что что-то имеется, — путь субъективного идеализма, скептицизма…

Акт 3-й: тут реальность предстает уже не как объект созерцания, а как объект действий и потребностей человека… Пора хорошего познания — через критику и сомнение — путь к достоверности… Вот главное — пройдя через сомнения и горнило критики — все должно восстановиться снова — вот в чем залог подлинности, а не призрачности людской судьбе» (Рубинштейн, 1997, с.42–43).

Рубинштейн определяет человека как «существо, реализующее собственную сущность в порождаемых им объектах и через них само ее осознающее… специфика людской метода существования содержится в определения соотношения и меря самоопределения вторым (условиями, событиями), в характере самоопределения в связи с наличием у действия и человека сознания» (в том месте же, с.8–9).

«Существовать (быть в смысле existentia) — это мучиться и функционировать, влиять и подвергаться действиям, принимать участие в нескончаемом ходе сотрудничества как ходе самоопределения сущего, обоюдного определения одного сущего вторым. Существовать — значит быть детерминированным, но не только в понятии, а в конечном итоге… Существование выступает, так, как нескончаемый процесс, совершающийся как серьёзный процесс в пространстве и времени, как последовательности существования (существования и форма сосуществования) различных сущих» (в том месте же, с.23).

Рубинштейн в работах «сознание и Бытие» (1957) и «мир и Человек» (1973) приходит к выводам:

1. Никакие идеи, знания и понятия не появляются кроме познавательной деятельности субъекта, что не исключает, но их объективности;

а) субъективность психологического, как принадлежащего субъекту;

б) субъективность как неполную адекватность объекту познания;

3. «В творчестве созидается и сам творец. Имеется лишь один путь — в случае если имеется путь — для громадной личности: громадная работа над громадным творением» (в том месте же, с.214).

Рубинштейн уже в исходниках 1922 года отмечал, что громадные исторические религии осознавали и умели ценить определяющую роль действий и что религиозный культ — ест попытка породить у верующих соответствующее умонастроение методом организации ритуальных действий.

Ирина Сироткина. Толстой, понятие и психиатры душевной заболевании

Источник

По рубинштейну отношение человека к миру в виде субъективного переживания это

© Альбуханова К. А., предисловие, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Основная книга С. Л. Рубинштейна

Уникальный труд Сергея Леонидовича Рубинштейна «Основы общей психологии» относится к числу самых значительных достижений отечественной психологической науки. Опираясь на его доминирующую философскую концепцию 20-х годов прошлого столетия, этот труд тем не менее стал основой принципиально новой научной парадигмы «Человек и мир», разработанной С. Л. Рубинштейном в 60-х годах XX века.

Почти за 80 лет, прошедших со времени первого издания, эта книга не превратилась в музейный экспонат. Она и сегодня является энциклопедией психологической науки, образцом искусства психологического познания. Классический труд С. Л. Рубинштейна, будучи изданным как учебное пособие, стал источником знаний для многих поколений психологов, побудителем постановки все новых исследовательских задач.

Отправными позициями этого труда являлось осмысление С. Л. Рубинштейном актуальных для психологии выводов из ранних и поздних трудов Карла Маркса, а также – выход в свет первого варианта «Основ психологии» (1935 г.), содержавшего новое определение предмета психологии, новую методологию исследования психического.

В новом издании – «Основы общей психологии», вышедшем в 1940 году, раскрыты связи психологии с естественными и общественными науками, определено ее место в комплексе этих наук. В фундаментальном труде Рубинштейна проанализирован практически весь опыт мировой психологической мысли, представлены исследования, достижения и проблемы отечественной психологии.

Как известно, методология психологического познания в отечественной науке значительно отличается от систематики, носящей скорее науковедческий характер мировой психологии. Отечественная психологическая наука, опираясь на философские положения, использует их не как априорные принципы, а преобразует в объяснительные ресурсы, в конструктивные ориентиры приоритетных направлений психологического познания. Вопреки представлениям, существующим в зарубежной науке (М. Полани, М. Малкей и др.) с ее науковедческими классификациями, С. Л. Рубинштейну удалось представить психологию как функциональную систему познания, в которой различные способы и уровни исследования гибки, изменчивы в своем взаимодействии – в зависимости от поставленных задач, обстоятельств и роли психологии в общественной жизни.

Книга «Основы общей психологии» представляет собой органическое единство философско-методологического, психологического (теоретико-эмпирического) и педагогического направлений творчества С. Л. Рубинштейна – выдающегося мыслителя XX столетия.

Этот фундаментальный труд был издан в форме учебника, потому что Сергей Леонидович Рубинштейн считал себя ответственным за все факторы, обеспечивающие развитие психологии: за ее институты, кадры (особенно молодые, в силу нарушения непрерывности психологического образования после Октябрьской революции и радикального изменения самого содержания науки); за признание психологической науки всем научным сообществом, за ее социальную востребованность.

Именно поэтому он, работая сначала в Ленинграде заведующим кафедрой психологии Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена, создал коллектив, реализующий исследования различных психических процессов, качеств, способностей: восприятия, наблюдения, памяти, воспроизведения, реминисценции, речи и др.

Предметом исследования являлась зависимость оптимальности развития разных психических процессов в осуществлении ребенком деятельности, предложенной экспериментатором. Рубинштейну и его коллегам удалось выявить внутренние закономерности и высокоорганизованных личностно-психологических способностей, скрытых от внешнего наблюдения, воссоздав способы и уровни их развития в условиях естественного эксперимента – осуществления деятельности.

Важно, что осуществление деятельности не регулировалось по произволу экспериментатора. Деятельность заранее организовывалась так, чтобы превратить ее в решение задачи, адекватной возможностям ребенка: его возрасту, уровню развития. Причем задача ставилась таким образом, чтобы именно «здесь» и «сейчас» произошло развитие психических способностей личности, проявились их закономерности. К этому нельзя не добавить, что это высочайшее искусство проведения подобных экспериментов было сильной стороной всего исследовательского коллектива Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена.

Это было отмечено и самим Сергеем Леонидовичем, назвавшим свои «Основы общей психологии» коллективным трудом.

Именно поэтому сразу после выхода в свет первого издания «Основ…» он садится за написание второго – в условиях уже начавшейся войны, непрекращающихся бомбежек.

Одновременно он возглавляет эвакуацию сотрудников и студентов педагогического института имени А. И. Герцена и их семей, беря на себя все заботы по ее организации.

Поэтому он – уже не молодой человек – пешком идет по обледенелым улицам осажденного Ленинграда, чтобы поделиться своим академическим пайком с заболевшим аспирантом.

С. Л. Рубинштейн начал работу над вторым изданием «Основ…» не потому, что имел поддержку первого издания выдающимися учеными В. В. Вернадским и А. А. Ухтомским, и безотносительно к присуждению Государственной премии (1942 г.) – этой высочайшей по тем временам социальной оценке его труда, а считая его необходимым и для подготовки новых психологических кадров и утверждения общественной роли психологической науки.

Будучи в том же году отозван из эвакуации (где он успел наладить жизнедеятельность института, создать все условия для продолжения преподавания) в Москву, С. Л. Рубинштейн избирается членом-корреспондентом АН СССР. Ему поручается возглавить три ведущих психологических центра Москвы: пришедший в запущенное состояние Психологический институт АПН СССР, кафедру психологии на вновь открывшемся отделении философского факультета МГУ и созданный Сергеем Леонидовичем сектор философских проблем психологии в Институте философии АН СССР. Этим решалась важнейшая задача интеграции психологической науки.

В перечисленных учреждениях развернулась интенсивная научно-исследовательская деятельность известных психологов: Б. М. Теплова, Н. Н. Ладыгиной-Котс и многих других, преподавание психологии, подготовка аспирантов… Сергей Леонидович проводил совершенно особые, отличные от учебных, научные семинары с участием и старшего, и молодого поколений психологов. На таких семинарах он обучал исследовать: ставить проблемы, обобщать результаты, обсуждать выводы. На эти семинары приглашались известные психологи страны со своими докладами.

Именно поэтому, из чувства личной ответственности, он неоднократно обращался в соответствующие инстанции, обосновывая необходимость создания нового института психологии в системе Академии наук.

Однако успех «Основ общей психологии» и ее автора вызвал недоброжелательство вчерашних коллег, защите докторских диссертаций которых он содействовал еще в Ленинграде. «Основы» были подвергнуты критике за «избыточное» число ссылок на зарубежных авторов и искаженные критиками отдельные мысли автора. Пренебрегая жесточайшей идеологической критикой второго издания (1946 г.), развернувшейся в ходе начавшейся борьбы с космополитизмом, противодействуя попыткам «закрыть психологию» на небезызвестной Павловской сессии, он продолжал работу над последующими трудами, невзирая на поражение в правах: снятие с должностей, запрет публикаций, уничтожение монографии «Философские корни экспериментальной психологии» на стадии верстки.

Творчество С. Л. Рубинштейна нельзя было ни остановить, ни запретить…

Именно как ученый, ответственный за судьбу науки во всех ее ипостасях: научно-исследовательских, институциональных, кадровых – вопреки его депривации вчерашними коллегами, которых он поддерживал научно и административно, ратуя за создание отечественного психологического сообщества, – Сергей Леонидович продолжил разработку психологических проблем, поставленных и исследованных в «Основах…». Огромной значимости потенциал, содержавшийся в этом труде, был реализован во второй половине 50-х годов в трех монографиях: «Бытие и сознание» (1957 г.), «О мышлении и путях его исследования» (1958 г.), «Принципы и пути развития психологии» (1959 г.). В этих трудах был представлен более высокий – личностный — уровень организации психического (способности, мышление, сознание личности) и совокупность новых методологических принципов, среди которых системообразующим стал по-новому определенный принцип детерминизма, в свою очередь открывший перспективу разработки онтологического принципа, объединяющего качественно различные способы существования и уровни бытия человека, и принцип гуманизма, утверждающий человечность, ценности добра и справедливости в жизни личности и общества.

Источник

ПРОБЛЕМА СУБЪЕКТИВНОГО ПЕРЕЖИВАНИЯ

В советской психологии существует традиция рас­сматривать переж’ива’ние ‘в качестве одной из цент­ральных категорий, характеризующих психическое. С. Л. Рубинштейн изложение своей системы взглядов в «Основах общей психологии» буквально начинает со следующего положения: «Было бы бессмысленно говорить об отражении, если бы то, что должно от­ражать действительность, само не существовало в действительности. Всякий психический факт—это и кусок реальной действительности и отражение дей­ствительности—не либо одно, либо другое, а и одно и другое; ‘именно в том и заключается своеобразие психического, что оно является и реальной стороной бытия и его отражением,—единством реального и идеального.

Эти два аспекта, всегда представленные в созна­нии человека в единстве и взаимопроникновении, вы­ступают здесь как переживание и знание. Моментом знания в ‘сознании особенно подчеркивается отноше­ние к внешнему миру, который отражается в психике. Переживание это первично, прежде всего — психи­ческий факт, как кусок собственной жизни индивида в плоти и крови его, специфическое проявление его индивидуальной жизни» (1946. С. 5—6). Об этом же пишет Е. В. Шорохова: «Сознание это не только зна­ние, но и переживание» (1961. С. 257).

Как можно видеть, речь ‘идет об аналитической

Образы, мысли, идеи не могут существовать без некоторого носителя, субстанции воплощения, и та­кой субстанцией является субъективное переживание. Человек может для сохранения перекодировать об­разы в ту или иную систему символов и знаков (уст­ной речи, художественных средств, математических формул и т. п.), но для того, чтобы стать достоянием другого человека, они должны быть им перевоплоще­ны обратно, переведены ‘из конвенционального внеш­него во внутренний, живой носитель. Важно подчерк-. нуть, что согласно данному пониманию именно субъективное переживание является носителем пси­хических образов, а не физиологические процессы, несомненно, хотя и неизвестно как обеспечивающие возникновение феномена переживания.

Исключительное методологическое значение этих положений определяется тем, что они способствуют уточнению в отношении психического таких катего­рий, как форма и содержание, реальное и идеальное.

Реальность субъективных переживаний позволяет охарактеризовать их как универсальную онтологичес­кую основу психического образа, как конкретно-субъ­ективную форму существования отражаемого в нем содержания. Другими словами, в психическом пере­живание проявляется в качестве реального носителя познавательных образов (воспринимаемых, представ­ляемых, мыслимых) и в этом смысле ‘противопостав­ляется отражаемому в них идеальному содержанию (которое неминуемо переживается): «Субъекту иде­альное есть лишь содержание психического отраже­ния объективного мира» (Гальперин, 1976а. С. 45). Разумеется, противопоставление переживания и отра­жаемого содержания (образов, знаний) является от­носительным, так как ‘в целостных ‘психических явле­ниях эти два полюса всегда выступают в единстве формы и содержания. Следует отметить, что в виде переживания и знания в психике человека обнаружи­ваются моменты, «в тех ‘или иных формах представ­ленные даже ‘в’совсем элементарных психических об­разованиях» (Рубинштейн, 1946. С. 6), т. е. речь идет не только о высшей форме отражения—сознании.

Возможности дальнейшей конкретизации этих представлений в отношении полюсов знания и пере­живания резко различаются: если о разных видах и уровнях знания и их взаимосвязях современная ког­нитивно настроенная психология накопила множество детализованных данных, то многие проблемы, касаю­щиеся переживания, не разработаны даже на уровне гипотез. Отсутствие представлений о границах эмо­циональной сферы отражения 2 автоматически обус­ловливает неопределенность в вопросе об основных видах переживания. Утверждается, например, что «переживание в индивидуальном сознании не тож­дественно с эмоциями», что «переживание как форма существования психического в сознании человека по­нятие более широкое, включающее в себя понятие эмоции в специфическом смысле-» (Шингаров, 1966. С. 158). Но если это так, то что можно сказать о не-

2 «. Едва ли найдутся два учебника, единогласные в том, где в нашем опыте проходит хотя бы приблизительная граница между эмоциональным и неэмоциональным» (Крюгер, 1984. С. 109).

эмоциональном переживании кроме того, что оно об­наруживается как субъективная реальность и как форма существования отражаемого содержания? Су­ществуют ли какие-то его разновидности, имеют ли переживания внутреннюю структуру, как они взаимо­действуют между ‘собой?

«Мы должны признать, что определенные образы традиционной психология составляют лишь наимень­шую часть нашей душевной жизни. Традиционные психологи рассуждают подобно тому, ‘кто стал бы ут­верждать, что река состоит из бочек, ведер, кварт, ложек и других определенных мерок ‘воды. Если бы бочки и ведра действительно запрудили реку, то меж­ду ними все-таки протекала бы масса свободной воды. Эту-то свободную, незамкнутую в сосуды воду пси­хологи и игнорируют упорно при анализе нашего сознания» (Джеме, 1911. С. 137).

Игнорируются при анализе психического весьма разнообразные и функционально важные явления. Таковы, например:

— упоминавшиеся чувства меры реальности отра­жаемого содержания, которые обычно не замечаются из-за постоянного присутствия ‘в психическом, ‘но от­четливо обнаруживаются при психотических наруше­ниях, когда действительность воспринимается не­реальной или в нее проецируются и воспринимаются реальными образы галлюцинаторного происхождения;

— чувство узнавания, тоже столь же мало замет­ное в нормально функционирующей психике и столь же явно обнаруживающееся в случае застрявшего припоминания, при неспособности человека иденти­фицировать узнаваемое явление («узнаю, но не могу вспомнить»), а также при аномалиях в виде симпто­ма «уже виденного» в отношении того, что никогда раньше не воспринималось, или «никогда не виден­ного» при восприятии хорошо известных предметов;

— чувства пространственного расположения пред­метов в отношении тела (неисчислимые непосред­ственно понимаемые «там»);

— чувства способа действия (столь же неисчис­лимые «так»);

— чувства сходства, ожидания и многие другие психические явления, имеющие признаки непосред­ственного субъективного переживания.

«Гедоническое пространство» и проблема пережи-

3 Так рассматривались, например, переживания отношений в Вюрцбургской школе.

рания. Определенную интерпретацию проблема пере­живания ‘получает в свете трехмерной концепции чувств В. Вундта. Если учесть расширенную трактов­ку ‘в этой концепции сферы эмоционального, тот факт, что чувства характеризуются в ней как «субъектив­ный элемент душевной жизни» (Т. 3. С. 125), сопро­вождают всякий акт отражения и образуют отдель­ный пласт психического — ее можно рассматривать как концепцию не столько эмоций, сколько субъектив­ного переживания. Согласно этой концепции эмоцио­нальные переживания удовольствия-неудовольствия представляют собой один из возможных (но не обя­зательных) компонентов субъективного переживания,. а традиционные эмоции типа радости, стыда, гневя — определенные фор’мы развития субъективного пере­живания во времени.

Развитие этих взглядов способно привести к ко­ренному изменению представлений о принципиальном строении психического. Так, из них следует вывод о двуплановости субъективного образа, о том, что всякое содержание получает в нем двойное отраже­ние: на основе тех или иных когнитивных характе­ристик и, кроме того, в виде чувств-переживаний. Качественное разнообразие и изменчивость таких чувств, как бы дублирующих познавательное отраже­ние, говорит о том, что полюс переживания в психи­ческом означает не простую и однообразную субъек­тивную презентированность отражаемого содержания,. а представляет собой дифференцированный и варьи­рующий пласт отражения, на котором субъект полу­чает хотя трансформированное и упрощенное, зато унифицированное, переведенное на о’бщий чувствен­ный язык впечатление об окружающем и происхо­дящем.

Существование и значение в психическом особого плана переживаний-чувств легче всего проиллюстри­ровать на примере восприятия музыки, в основе ко­торого, как известно, лежит не когнитивный анализ высоты и тембра звуков, состава аккордов и продол­жительности ‘пауз, а именно эмоциональное (чувствен­ное) переживание звуковысотного движения и рит­мики. Согласно В. Вундту, подобный (хотя не всегда столь ясно выраженный) чувственный резонанс со­провождает все отражаемое: газетный текст, пейзаж,.

Таким образом, пережить—это значит не просто субъективно испытать, а испытать непременно особо, как-то специфически, и это «как-то» непосредственно схватывается субъектом на изначально ему доступ­ном сложном языке, ‘который только в развитых фор­мах психики становится частично вербализуемым. причем с иллюзией принадлежности вербализованных отстоявшихся форм исключительно полюсу знания и объекта. С характерной чувственной «мелодией», на­пример, отражается уменьшение угловых размеров предмета, и это есть та изначальная основа, которую «вследствие повторяющегося о’пыта младенец начинает воспринимать ‘как «удаление». Когда при виде мехо­вой шапки он произносит «кис-кис» — не логические умозаключения открывают ему некоторое подобие ‘кошки и шапки, а именно сходство чувственного впе­чатления. По мере накопления опыта эти впечатления будут дифференцироваться и определенные их инва­рианты станут основой для понятий «мех», «пушис­тый», «мягкий» ‘и т. ‘п. Дальнейшее соотнесение и со­гласование значения этих слов, их использование для взаимоопределения способны окончательно уточнить их, включить в систему строгих знаний, однако да­леко не все понятия достигают данного уровня раз­вития. Не только ребенок, но и взрослый человек многие «житейские» понятия скорее чувствует, чем знает. Об этом говорит, в частности, тот факт, что при неожиданной просьбе дать определение такому понятию (например, «остроумие», «грузный», «спо­койно») человек обычно начинает попытки, явно к чему-то в себе прислушиваясь, ощущая неточность своих слов и повторяя пробы. Чувство, соответствую­щее определяемому слову, вернее—.некоторый обоб-

щенный чувственный инвариант, у человека есть, и именно к нему он прислушивается, пытаясь передать другими словами.

Функции переживаний. Концепция В. Вундта со­держит весьма любопытные предположения о функ­циональном назначении чувств-переживаний. Во-пер­вых, они отвечают за целостность, структурирован­ность отражения: только ‘благодаря слиянию чувств мы воспринимаем не последовательность звуков, а мелодию, не о’вал с двумя точками и черточками, а схему человеческого лица, не ряд разномодальных впечатлений, а предмет, эти впечатления вызвавший, и т. д. Иначе говоря, слияние чувств является меха­низмом перцептивной организации и всех тех фено­менов, которые впоследствии были вскрыты в геш-тальтпсихологии.

В-третьих, ‘чувства-переживания ‘представляют со­бой первую фазу развития активных эмоциональных реакций, или аффектов (являясь вместе с тем «ма­териалом» для такого развития), а та’кже возникаю­щих из аффектов волевых ‘побуждений и итоговых внешних действий, иначе говоря—участвуют в осу­ществлении процессов, которые в современной ‘психо­логии называются мотивационными; данное функцио­нальное проявление чувств, а также его критическая оценка изложены в предыдущей главе.

Таким образом, концепция В. Вундта помогает узаконить и локализовать в системе психического разнообразие субъективных переживаний не только категориально и в структурном отношении, но и функ­ционально, изображая их участвующими в централь­ных, ‘базовых психических процессах. Конечно, эти представления нуждаются в модернизации и не могут быть заимствованы безоговорочно; однако ‘важно от­метить, что, нуждаясь в доработке, они допускают ее. Как отмечалось, в трехмерной концепции чувств явно недостаточно отражена внутренняя активность субъекта, ее зависимость от потребностей, а также онтогенетическое развитие чувств. Едва ли можно сомневаться в том, что при усвоении новых навыков, знаний, умений, происходит своеобразное сокраще­ние, свертывание переживаний, складываются чувства более высоких порядков обобщения, исчезает пере-

5 Этот феномен обыгран в рассказе А. П. Чехова «Лот 3 ‘ диная фамилия».

д 6 ; утверждается даже, что «данные о панкультур-ной. планетарной устойчивости системы координат ЁРА следует интерпретировать как указание на объ­ективный общечеловеческий (а возможно, и общебио-логи—сский) принцип трехаспектности в биоэпергети-

с До псжосемантических исследований идея трехмерности как тддерживала.сь (напр, Рубинштейн, 1946 С 466), так и оспаривалась (Каэлас, 1917, Титченер, б г)

Некоторая неожиданность этих данных обуслов­лена малым правдоподобием того, что реальное ка­чественное разнообразие субъективных переживаний сводилось бы к относительно простой системе трех измерений. Одно из возможных объяснений «плане­тарного» 0’бнаружения этой системы вытекает из из­начальной ограниченности лсихосемантических мето­дик, их преимущественной нацеленности на выясне­ние специфических переживаний, связанных именно с оценкой отражаемых объектов. Возможно, что та­кие переживания допускают описание при помощи некоторого числа однопорядковых измерений-факто­ров. Но, согласно В. Вундту, многомерное гедоничес­кое пространство представляет собой только первый момент в раскрытии феноменологии переживаний, основу для последующего описания их сложнейшей динамики: развития, взаимодействия, слияния, пере­растания друг в друга и т. д. В этом ‘процессе рож­даются новые переживания, соответствующие уже не столько объектам, сколько собственной активности в их отражении и локализации в системе накоплен­ного опыта. Похоже, что такие вторичные, процес­суальные переживания не получают достаточного от­ражения в реконструируемых психосемантических пространствах.

Рассмотрим это на примере. Очевидно, что в ис­следованиях при помощи методики семантического дифференциала переживания сходства-различия яв­ляются одними из наиболее интенсивно используемых:

именно они являются продуктом сравнения пережи­ваний, вызываемых тест-объектом и отдельными шка­лами, именно они в итоге экстериоризуются в ответах испытуемых. Но в семантическом пространстве, по­строенном на основе этих ответов, отражение полу­чают сравниваемые переживания, между которыми усматривается либо не усматривается сходство, и ре­зультаты их сравнения, а не сравнивающие процессы и осуществляющие их переживания ‘сходства (а так-

оценки, силы, активности.

ye уверенности, сомнения и др.); фактически мы по­лучаем информацию об относительной локализации переживания тест-объектов в системе заданных шкал или обобщенных их группировок, т. е. некоторую ха­рактеристику субъективного отражения предметов, а не процессов, позволивших такую информацию из­влечь.

Конечно, можно представить (и, по-видимому, по­казать при помощи психосемантических методов), что переживания сходства, уверенности, поиска, узнава­ния, знания, понимания и т. п. тоже могут быть ло­кализованы в семантическом пространстве с теми же или подобными измерениями-факторами. Но не те­ряется ли при этом нечто существенное, не исчезает ли процессуальность, функциональная специфика этих переживаний? Реальное пространство переживаний по всей видимости является не только многомерным, но и многоуровневым, имеющим как структурную, так и сложную функциональную организацию, отра­женную, в ‘частности, в морфологии языка; есть осно­вания думать, что части речи, времена, падежи, на­клонения и т. д. соответствуют именно специфическим функциональным инвариантам переживаний. Экспе­риментальная психосемантика в лучшем случае позво­ляет получать фиксированные, к тому же частичные и редуцированные срезы этой сложной организации, которые сами по себе, вне теоретического контекста, в осмысленную картину не укладываются. Умозри­тельные построения В. Вундта, структурно и, что осо­бенно важно, функционально включающие чувства-переживания в систему психического, предоставляют вариант такого контекста, во всяком случае отправ­ную точку для его дальнейшего уточнения.

Независимо от того, какое решение получит в бу­дущем вопрос об организации субъективных пережи­ваний, система которых имеет признаки скорее поля, чем пространства, и как в этом решении пропишутся пионерские представления В. Вундта, высказанная им идея многомерности переживания может быть принята и как оказавшаяся плодотворной, и как пер­спективная. Как уже подчеркивалось, одно из ее пре­имуществ состоит в том, что она обеспечивает гармо­ническое и правдоподобное включение мотивационных процессов в поле субъективных переживаний.

СУБЪЕКТИВНЫ! ПЕРЕЖИВАНИЯ И МОТИВАЦИЯ

Из вундтовоких составляющих субъективного пе­реживания наиболее прямо презентирует мотивацию измерение удовольствия-неудовольствия. Если осве­жающий поток воздуха, изначально воспринимавший­ся с удовольствием, постепенно становится иеприят-ным, то это определяется не самим по себе темпера­турным воздействием, а потребностными механизмами регулирующими теплообмен, которые при помощи удовольствия-неудовольствия ставят субъекта в из­вестность о меняющемся мотивационном значеню-воздействия. Положение о том, что полезные, нужные с точки зрения потребностей воздействия и ситуации получают положительную окраску, а вредные—от­рицательную, в психологии эмоций признается с ред—ким согласием.

Первый и самый главный тезис состоит в том, что непосредственным «предметом» мотивационных отно­шений, в частности отношений удовольствия-неудо­вольствия, могут служить не внешние воздействия и отражающие их познавательные образы, а специфи­ческие субъективные переживания. Иными словами, существуют и вмеют широкое распространение случаи, при которых мотивационное значение предметов и воздействий идентифицируется не по их познаватель­ным характеристикам, а по тому переживанию, ин­варианту или «мелодии» чувственного впечатления, которое ими вызывается.

Некоторые из такого рода случаев ‘были отмечены В. Вундтом при анализе динамики чувств в пределах аффектов: «. Продолжительное чувство напряжения непременно вызывает все возрастающее чувство не­удовольствия,— обстоятельство, которое привело к смешению этих двух чувств. Напротив того, смена

чувств напряжения и разрешения вызывает чувство удовольствия, нередко очень интенсивное, как мы это видели, когда разубирали действие ритма и аффекты, вызванные волнением игры» (Т. 3. С. 257). Таким образом, ‘при всем природном и познавательном раз­личии ожидание, ‘чтение в сумерках и тяжелый, раз­говор могут получить отрицательное мотивационное значение на основе общей чувственной закономерно­сти, так же как специфический ритм, азартная игра и качание на качелях—положительное.

Понятно, что опосредствованность мотивационного распознавания объектов переживанием, отсутствие прямой привязанности этого процесса к сенсорно-перцептивным признакам делают его менее жестко детерминированным, зато более универсальным и гиб­ким; благодаря этому, например, в качестве мотива-ционно значимого может восприниматься не ‘само по себе воздействие, а его специфическое ‘отношение к опыту индивида. Так, в литературе, рассматривающей условия возникновения безусловного страха, наряду со специфическими воздействиями, такими, как боль, резкий звук, потеря опоры, обычно указываются еще «факторы» новизны, внезапности, необычности, ха­рактеризующие не стимуляцию, а ее отношение к прошлому опыту (Franus, 1967; Gray, 1971; Suomi, Harlow, 1976). В частности, пугать могут хорошо зна­комые ‘стимулы в необычном сочетании: шимпанзе обнаруживает страх при виде макета человечьей или обезьяньей головы, анестезированного сородича, зна­комого служителя в одежде, тоже знакомой, другого служителя и т. л. (Hebb, 1955. Ch. 10). Согласно об­суждаемому тезису в действительности этими «фак­торами» являются конкретные субъективные пережи­вания новизны, знакомости, необычности, определен­ное сочетание которых ‘собственно и выполняет роль непосредственного возбудителя страха.

В какой-то мере это ‘подтверждается тем, что в другом сочетании или при других условиях эти же переживания могут возбудить совершенно иные, «высшие» эмоции. Д. Юм утверждал: «Никто никогда еще не был в состоянии определить, что такое остро­умие, и доказать, почему одному сочетанию мыслей должно быть дано это название, а другому должно быть в нем отказано. Дело решает вкус, и у нас нет

другого мерила для суждений по этому поводу. Но что такое указанный вкус. Очевидно, не что иное как ощущение удовольствия от истинного и ощущение неудовольствия от ложного остроумия, причем мы сами не в состоянии объяснить причины указанного удовольствия или неудовольствия» (1966. С. 427) Наши удовольствия-неудовольствия едва ли могут быть искушеннее нас в различении остроумия, им не­что должно в этом помогать. И хотя не только мы сами, но и специальные исследования (напр., Лук, 1968) не в состоянии раскрыть все ‘секреты такой по-‘ мощи, их результаты не оставляют сомнения в том, что в ней задействованы переживания новизны, не­обычности, неожиданности и т. л. И. Кант определял смех как «аффект от внезапного превращения напря­женного ожидания в ничто» (1966. С. 352). Что, если не определенный инвариант динамики переживаний констатирован в этих словах? Ведь и внезапность, и напряжение, и ожидание, и даже ничто соответ­ствуют языку не столько объективных воздействий, сколько субъективных состояний.

точки на шкале удовольствия гедонического прост­ранства.

Особую разновидность взаимодействия мотиваци-онных отношений с другими компонентами поля субъективных переживаний составляют случаи воз­никновения эмоциональных реакций с условием уче­та контекста ситуации. Речь идет о распространен­ном, хотя явно недостаточно осмысленном феномене. Как правило, фрустрирует и вызывает, например, гнев не просто неуспех, недостигнутая цель, а не­предвосхищенный неуспех, что означает участие в возникновении этой реакции момента, привносимого из прошлого; возмущает или оскорбляет не просто презрительная ухмылка, а ухмылка, адресованная именно нам, к тому же, согласно Б. Спинозе, если мы не считаем, что в таком отношении к нам сами повинны. Кроме того, оценка мимического выраже­ния лица оказывается зависимой от наблюдаемого рядом лица: «Относительно нейтральное лицо кажет­ся грустным, когда предъявляется рядом с более ве­селым лицом, и веселым — рядом с более грустным лицом» (Russell, Fehr, 1987. Р. 223). Эмоции, кото­рые В. Вундт называл аффектами, часто возникают

не на само по себе событие, а на определенное сте­чение связанных с ним обстоятельств.

Но если есть феномен, должен быть и лежащий в его основе процесс и механизм. Процесс взаимодей­ствия переживаний различного происхождения, их слияния в общее чувство, соответствующее целост­ной ситуации, по своим признакам отвечает тому чтобы быть задействованным в механизме, обеспечи-‘ вающем учет обстоятельств. Такой механизм спосо­бен формировать непосредственные субъективные впечатления неожиданного успеха, несправедливого упрека, неоправданного риска, легкомысленного ре­шения и других комплексных переживаний, способ­ных перерасти в выраженные эмоциональные реакции.

Участие ситуативных факторов в формировании мотивационных побуждений отчетливо демонстрирует также феномен градиента цели, означающий зависи­мость мотивационного отношения к ней от восприни­маемого расстояния до нее в «жизненном простран­стве» (Hull, 1938). Поле субъективных переживаний представляется вполне подходящим основанием для конкретно-психологических процессов, обеспечиваю­щих различное мотивационное отношение к одной и той же цели. Этот феномен обнаруживается также у животных (Hull, 1932), что позволяет распростра­нять тезис о возможной привязанности мотивацион­ных отношений к определенным гештальтам субъек­тивных переживаний также на дочеловеческую психику.

Действительно, что помогает, например, шимпан­зе из двух лотков, на каждом из которых находятся две стопки ломтиков шоколада (в количестве до 5), в 90% случаев правильно выбрать тот, на котором по сумме ломтиков шоколада оказывается больше (Rumbaugh а. о., 1987, 1988). Авторы, назвавшие этот феномен «суммацией», интерпретируют его как «по существу перцептивный процесс, посредством кото­рого пара отдельных объектов объединяется или сли­вается в единый перцепт» (1987. Р. 113). Однако в более подробном описании у животных нечто должно было образовать из четырех объектов два парных перцепта, произвести внутри каждого из них «сум-мацию» и сравнить результаты. Не говорит ли слоЖ-

ность этого процесса о том, что он не может проис­ходить на языке только стимульных характеристик;

операции объединения, суммации, сравнения предпо­лагают свой осуществляющий процесс и свой язык внутренней^активности, носителем которых является поле субъективных переживаний.

Возможно, что в качестве посредника между объ­ективными воздействиями и мотивацией пережива­ния проявляются и на еще более низких ступенях эволюционного развития психики. В этом отношении показательна известная неопределенность в некоторых случаях ключевых раздражителей инстинктивного поведения. Она проявляется, в частности, в предпо­чтении индивидом неестественных «сверхнормальных» раздражителей или в том, что в случае комплексного раздражителя отсутствие некоторого его компонента может быть компенсировано чрезмерной выражен­ностью другого. По поводу этих данных Н. Тинбер-ген писал: «Совершенно очевидно, что каждый из этих так называемых стимулов есть, по сути дела. с л с

ляется, например, в том, что при увеличении расстоя­ния между общающимися человек, чтобы компенси­ровать потерю интимности, начинает более часто и продолжительно заглядывать партнеру в глаза, при переходе разговора на личностную тему—в глаза для уменьшения общей интимности, смотрит реже может отступить шаг назад, несколько отвернуть го­лову или тело и т. п. Показательно, что такого рода тонкие регулятивные процессы обычно сознанием не контролируются, а когда его достигают, то в виде итогового переживания комфорта-дискомфорта, ори­ентируясь на которое человек предпринимает ком­пенсирующие действия. Здесь уместно вспомнить, что определенное расстояние («индивидуальную дистан­цию») сохраняют при внутривидовом общении и мно­гие виды животных (Дьюсбери, 1981. С. 116).

Итак, тезис о возможной опосредствованности возникновения мотивационных отношений пережива­ниями, которые перед тем, как актуализировать мо­тивацию, иногда проходят фазу сложного взаимодей­ствия и развития, иллюстрируется достаточно разно­образными примерами. И даже если интерпретация, данная отдельным примерам, была несколько натя­нута, в совокупности они, как представляется, этот тезис поддерживают.

8 «Испуг, удивление, сильная радость, гнев сходны в том, что все представления исчезают, кроме того одного, которое является носителем чувства и совершенно заполняет всю душу-. После первой задержки происходит наплыв множества пред­ставлений, которые находятся в связи с впечатлением, вызвав-

j( сожалению, возможность разработки данного во­проса при современном уровне развития психологии незначительна.

Особого выделения заслуживает вопрос об отно­шении цубъективных переживаний и феномена эмо­ционального переключения. При обсуждении этого феномена в данной работе неоднократно утвержда­лось, что эмоциональное переключение происходит по отражаемым познавательным связям. Но что пред­ставляет собой познавательная связь? Ведь она если и кажется понятным явлением, то только при поверх­ностном взгляде. Если мы видим человека, взявшего­ся за ручку двери, а затем открывающуюся перед ним дверь, то не только эти два события восприни­маются нами в качестве связанных, но и ряд других, не данных в восприятии: нам нетрудно представить,

К?»» » ‘I W:» т; ‘ 1 «‘ «‘УЧУЩ ^.'»‘»ОТ^Г’? 7 «nf’rpw ОЬПТ.ЯГОР ППН-

пг пт нг пс от пг ч с п.» ю. hi

мени и повторений опытов. Что обеспечивает такое выявление, что сопоставляет изменчивые стимульные структуры и отыскивает в них устойчивый элемент соответствующий условному раздражителю? Рас-‘ сматривавшиеся выше многоступенчатые слияния пе­реживаний, вызываемых различными воздействиями в ситуации, по крайней мере могут служить для та­кого рода отыскания. Благодаря слиянию субъект получает возможность сравнивать не ряд разномо-дальных воздействий, а сводные непосредственно пе­реживаемые впечатления от целостной предшествую­щей подкреплению ситуации, в которых частные пе­реживания постепенно выделяют устойчивые и из­менчивые элементы. Возможно, что «связь», по кото­рой условный раздражитель приобретает мотивацк-онное значение от подкрепления,—это и есть скла­дывающийся комплекс их совместного, сливающегося переживания. Конечно, эти предположения чрези-гр-но спекулятивны; это можно оправдать тем, что в психологии остро ощущается необходимость в носи­телях такого рода связей и выявляющей их актив­ности.

В проблеме отношения переживаний и мотивации следует обозначить еще один неясный момент. Речь идет об интерпретации желаний, влечений, стремле­ний и других побуждающих переживаний, явно вы­ражающих мотивацию и тем не менее почти абсо­лютно игнорируемых в современных мотивационных концепциях, что не имеет оправданий и сказывается на полноте их психологического содержания.

Действительно, для полного субъективного выра­жения мотивации переживаний удовольствия-неудо­вольствия явно недостаточно. Они открывают субъ­екту необходимость, полезность или опасность, вред­ность отражаемых явлений, иначе говоря, их способ­ность служить или препятствовать удовлетворению потребностей. Но зачем еще может быть нужна та­кая оценка отражаемого содержания, если не для формирования субъективных побуждений к действи­ям по использованию полезного и избеганию вред­ного? Психология, ‘никак не связывающая эмоцио­нальные оценки с желаниями, т. е. не предусматри­вающая способов, которыми эмоции могли бы определять действия субъекта, оставляет весьма су-

щественные пробелы в объяснении психической регу­ляции поведения. На вопрос: «Почему ребенок тя­нется к игрушке?»—она отвечает: «Из-за потребно­сти в ярких впечатлениях», не видя необходимости объяснить, откуда и как ребенок знает об этой по­требности.

Не имеет ли отношения к этому объяснению сле­дующее утверждение Б. Спинозы: «Мы стремимся способствовать совершению всего того, что, по наше­му воображению, ведет к удовольствию, и удалять или уничтожать все то, что, по нашему воображению, ему препятствует или ведет к неудовольствию» (1957. С. 478), т. е. не испытывает ли удовольствия ребенок, потрясая игрушкой, и не желает ли он до­тянуться до нее именно из-за того, что это удоволь­ствие предвкушает? Не в этих ли переживаниях за­дана потребность как вещь-для-него, а не как «гипо­тетический конструкт» психологии? И, главное, не должны ли такие конструкты предусматривать объ­яснение непосредственной субъективной данности, в частности того, что перед тем, как что-либо сделать (спрятаться от дождя, высказать свою точку зрения, выполнить долг и т. п.), у субъекта сначала возни­кает желание это сделать? Игнорирование в совре­менных концепциях такого универсального феномена, какое представляет собой желание, может быть объ­яснено только эпифеноменальной трактовкой психи­ческого.

не может не сдерживать развития психологии моти­вации.

Поскольку в проблематике субъективных пережи­ваний и, в частности, их отношения к мотивации вопросов значительно больше, чем ответов, ее мож­но обозначить как важнейшую зону для перспектив­ного развития психологии мотивации, как ее буду­щее, в которо-м проблема психологических механиз­мов мотивации сможет быть совещена с большей оп­ределенностью, чем это сделано в данной, книге. Не углубляясь далее в эту непривычную для современ­ной психологии и поэтому воспринимающуюся, по-видимому, как повышенно-спекулятивную Проблема-244

тику, перейдем к обобщающим выводам из проведен­ного в книге исследования.

Источник