по ту сторону правого и левого
Франк С.Л. По ту сторону «правого» и «левого»
Разбивка страниц настоящей электронной статьи соответствует оригиналу.
ПО ТУ СТОРОНУ «ПРАВОГО» И «ЛЕВОГО»
Что такое «правое» и «левое»? И к какому из этих двух направлений надо себя причислять, какому из них надо сочувствовать?
Еще совсем недавно ответ на первый вопрос был ясен для всякого политически грамотного человека. Ответ на второй вопрос для нас, русских, тоже не возбуждал сомнений до 1917 и тем более до 1905 года. «Правое» — это реакция, угнетение народа, аракчеевщина, подавление свободы мысли и слова, произвол власти; «левое» — это освободительное движение, освященное именами декабристов, Белинского, Герцена, требования законности и уничтожения произвола, отмены цензуры и гонений на иноверцев, забота о нужде низших классов, сочувствие земству и суду присяжных, мечта о конституции. «Правое» есть жестокость, формализм, человеконенавистничество, высокомерие власти; «левое» — человеколюбие, сочувствие всем «униженным и оскорбленным», чувство достоинства человеческой личности, своей и чужой. Колебаний быть не могло; «у всякого порядочного человека сердце бьется на левой стороне», как сказал Гейне. Ибо коротко говоря — «правое» было зло, «левое» — добро.
Все это исчезло, провалилось в какую-то бездну небытия, испарилось как дым. Нынешнему молодому поколению, даже «левого» направления, эта цельность чувств уже недоступна. Отчасти теперь в русской эмиграции (и отчасти и в самой России) «правое» и «левое» просто переменились местами: «левое» стало синонимом произвола, деспотизма, унижения человека, «правое» — символом стремления к достойному человеческому существованию; словом, правое стало добром, левое — злом. Но это — только отчасти. За этим поворотом скрывается другой, гораздо более значительный, хотя менее явственный: нарастает чувство непонятности, неадекватности, смутности самих определений «правого» и «левого».
Позволю себе личное признание, быть может, неинтересное читателю, но необходимое мне как отправная точка для дальнейших размышлений. В ранней молодости я был, как все русские молодые интеллигенты того времени, «крайним левым» — марксистом, соци-
ал-демократом. Потом в течений всей жизни постепенно «правел», не дойдя, впрочем, до настоящей «правизны», а тяготел скорее к «центру» между «правым» и «левым»; но всегда сознавал себя на каком-то месте линии, идущей слева направо. Революция 1917 года была для меня, как для всех русских людей, не утерявших совести и здравого смысла, непосредственным толчком к решительному «поправению». Но по мере того, как впечатления отлагались в душе, начался и новый процесс: сами понятия «правого» и «левого» начали становиться все более случайными, шаткими, теряли свой былой однозначный смысл; становились призрачными и неактуальными. В них ощущалось даже что-то оскорбительно-неуместное: человеку, тонущему в водовороте и пытающемуся спасти свою жизнь, не время думать, «правый» ли он или «левый»; человеку, попавшему в плен к разбойникам или сумасшедшим, не до партийной политики; человек, потерявший родину, потерял все — в том числе и ту почву, на которой он мог идти направо и налево. И когда меня — человека, хотя и не принимавшего активного участия в политике, но всю жизнь интересовавшегося политическими вопросами и достаточно образованного в них, — спрашивают теперь, «правый» ли я или «левый», то я испытываю странное чувство неловкости, недоумения и неспособности дать прямой ответ на вопрос. Поразмысливши над этим чувством, я пришел к убеждению, что повинна в нем не неопределенность моего политического мировоззрения, а неуместность самого вопроса. Теперь я предпочитаю, вместо ответа на этот вопрос, с своей стороны спрашивать вопрошающего: «А вы сами причисляете себя к какой партии — к «гвельфам» или к «гибеллинам»?» Тогда я испытываю удовольствие привести вопрошающего в такое же замешательство, какое он причинил мне.
В самом деле, мы привыкли употреблять слова «правый» и «левый» как понятия, которые, во-первых, имеют всем известный, точно определенный смысл и, во-вторых, в своей совокупности исчерпывают всю полноту возможных политических направлений и потому имеют всеобъемлющее значение каких-то вечных «категорий» политической мысли. Мы забываем, что эти понятия имеют лишь исторически обусловленный смысл, определенный своеобразием эпохи, в которой они возникли и действовали (или действуют), и что им рано или поздно суждено, как всем историческим течениям, исчезнуть, поте-
рять актуальный смысл, смениться новыми группировками, И мы, отдаваясь рутине мысли, не замечаем, что в современной политической действительности есть очень существенные тенденции, которые уже не укладываются в эти старые, привычные рубрики.
Но главное в нашей связи — то, что понятия «правого» и «лево-
Итак, каково же, собственно, конкретно-политическое содержание понятий «правого» и «левого»? Но прежде чем ответить на этот вопрос, еще одно замечание общелогического порядка. Если мы отвлечемся на мгновение от этих понятий или этикеток и непредвзятым взором попытаемся обозреть все возможное многообразие политических мировоззрений, то чисто логически заранее очевидно, что оно не может быть исчерпано делением его на два противоположных типа. Политическое мировоззрение есть комплекс или система, слагающаяся из совокупности ответов на ряд существенных вопросов общественной жизни. Каждый вопрос допускает разные решения; ясно, как неисчерпаемо велико возможное многообразие политических мировоззрений. Конечно, всякое многообразие допускает классификацию по основным высшим родам, в том числе иногда и дихотомическое деление. Но для этого деление должно быть произведено по единому и притом существенному признаку, то есть такому, видоизменение которого опреде-
лит различие хотя бы основных и важнейших из остальных признаков. Удовлетворяет ли деление на «правое» и «левое» указанному требованию единства и существенности признака деления? Бесспорно, что долгое время оно практически ему удовлетворяло — иначе оно не могло бы достигнуть такого широкого распространения и всеобщего признания.
Некоторая связь, по существу, между этими тремя парами тенденций, соединяющая первые члены их в понятие «правого», а по-
следние — в понятие «левого», бесспорно есть. Так, рационализм, выступая против традиционной веры, требует свободы, «критической» мысли, и в этом смысле первый признак связан со вторым, и точно так же свобода, в качестве общественного самоопределения, требует всеобщности и в этом смысле равенства в свободе (формального равноправия всех людей, в том числе, и членов низших классов) и этим соединяется с третьим признаком. Этими двумя связями определено единство либерально-демократического или радикально-демократического миросозерцания, а тем самым, отрицательно, и единство его антипода — консервативно-аристократического умонастроения. Однако связи эти очень относительны и столь же легко — чисто логически и потому и практически — могут уступать место и отталкиваниям, и взаимной борьбе. Так, чистый рационализм, требуя свободы отвлеченной, «критической» мысли и основанного на ней общественного действия, с другой стороны, в своей враждебности к вере и традиции, может и должен стремиться к стеснению свободы религиозной веры и к подавлению свободного пользования традиционным порядком, обычаями, нравами (якобинство, «комбизм», коммунистическое преследование веры и традиций). Более того — и это здесь самое существенное: рационализм, требуя свободы для себя, в своей идее устройства жизни на основании рационального порядка имеет сильнейшую имманентную тенденцию к началу государственного регулирования, к подавлению той иррациональности и сверхрациональности, которая образует самое существо свободы личности (просвещенный абсолютизм, якобинство, коммунизм в его теории и практике; ср. программу Шигалева в «Бесах»: «начав с провозглашения свободы, утвердим всеобщее рабство»). Еще более очевидна слабость связи между вторым и третьим признаком. Лишь в процессе борьбы низшие классы требуют для себя свободы, и идея свободы легко связывается с идеей равенства. По существу, притязание низших классов на улучшение их правового и, в особенности, материального положения не имеет, очевидно, ничего общего с требованием свободы. По существу, начала свободы и равенства, как известно, скорее антагонистичны, что не раз и обнаруживалось в историческом опыте; начало свободы личности предполагает, правда, всеобщность самодеятельности и в этом смысле формальное равноправие всех, но, с другой стороны, стоит в резком антагонизме к началу реального равен-
ства: в силу фактического неравенства способностей, условий жизни, удачи между людьми свобода должна вести к неравенству социальных положений, и, наоборот, реальное равенство осуществимо только через принуждение, через государственное регулирование и ограничение свободной самодеятельности личностей, свободного выбора жизненных возможностей. К этому присоединяется и то, что народные массы, представляя собой низший духовный уровень человека, вообще более склонны к деспотизму, легче мирятся с ним и охотнее им пользуются, чем высшие слои общества. Наконец, уже совершенно очевидно, что первая пара признаков (традиционализм и радикализм) только случайно исторически в нашу эпоху сплелась с третьей парой (господство высших классов и восстание низших) и не имеет с последней никакой связи по существу. Рационализм и просветительство, стремление переделать жизнь по отвлеченно-намеченным планам, по требованиям «разума», естественно составляет особенность слоев образованных, привыкших к работе мысли, тогда как народные массы, по общему правилу, более склонны к традиционализму, к вере и жизни по примеру отцов. До совсем недавнего времени консервативная власть всегда опиралась на народные массы против образованных классов, и, напротив, власть, вступая на путь радикального и планомерного переустройства общества, наталкивалась на оппозицию народных масс (реформы Петра Великого и стрелецкие бунты). В настоящее время, начиная с середины XIX века и вплоть до современности, это соотношение, правда, радикально изменилось: рационализм, потеряв в значительной мере свой кредит у образованных, стал достоянием народных масс. И все же и теперь примитивность инстинктов низших классов, несмотря на весь их рационализм, часто приводит к утверждению или даже воскрешению старых форм быта, по крайней мере поскольку для них существенна грубость и упрощенность нравов. Этим в значительной мере определены реакционные результаты господства коммунистически настроенных масс в Советской России.
Так, эти столь разнородные, по существу, между собой не связанные или лишь весьма слабо связанные три пары соотносительно противоположных тенденций в силу своеобразных исторических условий с конца 18-го века и в течение 19-го века почвенно связались между собой и совместно образовали ту характерную для этой эпохи противо-
положность, которую мы называем борьбой между «правыми» и «левыми». Однако в настоящее время историческая ситуация уже настолько изменилась, что цельность этих понятий в значительной мере расшатана и сами они поэтому по существу устарели, непригодны для ориентировки в содержании наиболее острых и существенных проблем современности и продолжают господствовать лишь по исторической инерции мысли, проще говоря — по недомыслию.
Начать с того, что в большинстве европейских стран цель «левых» стремлений уже осуществлена. «Левые партии» — демократы и социалисты либо являются, по общему правилу, господствующими, как во Франции, Германии и Англии, либо уже успели сдать свое господство политическим новообразованиям, которые никак нельзя подвести под традиционное понятие «правых» (фашизм, коммунизм). Можно было подумать, что господство «левых» приводит только к перемене мест между этими двумя направлениями, не меняя их содержания и смысла, — то есть, что «правые» партии из господствующих превращаются в оппозиционные (что мы фактически и видим в большинстве европейских государств). Однако эта простая видимость политической эмпирии скрывает под собой гораздо более существенное изменение духовной реальности, не замечаемое обычным недомыслием. Известно, что «левые», достигнув власти, обычно, по крайней мере отчасти, перестают быть «левыми» — «правеют». Этот общеизвестный факт имеет не только житейски-практическое, но и принципиальное значение; политический фронт меняет свое направление: «левые», стоя у власти, получают на опыте государственное воспитание, научаются понимать и ценить то, что раньше яростно отвергали; «правые», оттесненные в оппозицию, напротив, часто, по крайней мере, до некоторой степени приобщаются к прежней психологии «левых» и пользуются их лозунгами. Так один из признаков, образующий понятия «правого» и «левого», меняет свое место: принцип свободы обычно мало прельщает властвующих и есть естественное достояние оппозиции. Поэтому в новой обстановке требование свободы в значительной мере характеризует политические устремления, в иных отношениях именуемые «правыми». Господствующий рационализм склонен отныне вступать в сочетание с принципом государственной опеки, традиционализм, напротив, требует свободы. И если опыт «левого» деспотизма или увлечения государ-
ственным централизмом научает «правых» ценить свободу, так что консерваторы становятся либералами, не переставая быть консерваторами, то, с другой стороны, опыт анархии и смут, определенных нежеланием «крайних левых» подчиняться даже «левой» государственной власти, научает «левых», что единственная прочная основа свободы есть государственный порядок, поддерживаемый сильной властью; на этом пути либералы и демократы, не переставая быть таковыми, становятся консерваторами; оба обстоятельства уже совершенно спутывают обычные понятия.
Если эта перемена касается перераспределения первой и второй пары изложенных выше признаков «правого» и «левого» (а отчасти и изменения самого смысла первой пары признаков) — то столь же существенное изменение совершается и с местом третьего из вышеупомянутых признаков. С исчезновением прежних высших классов или с потерей ими политического и общественного влияния «правые» не только тактически-демагогически должны искать себе опоры в низших классах, но часто и принципиально становятся выразителями вожделений и интересов той части низших классов, которая еще живет в идее традиционализма. «Правые» (или, по крайней мере, известная их группа) становятся отныне вождями части народных масс, мечтают о народном восстании и в этом смысле занимают позицию «крайних левых». Несмотря на свою острую ненависть к «левым» в других отношениях, они иногда солидаризируются с теми «крайними левыми», которые сами находятся в оппозиции и не удовлетворены господствующей в государстве левой властью, и эту связь выражают даже в своем имени («национал-социалисты» в Германии). Отсюда возникает многозначительный, весьма знаменательный для будущего, раскол в прежде единой «правой» партии — раскол настолько существенный, что перед его лицом старое общее обозначение обеих групп как «правых» почти теряет реальный политический смысл. А именно, прежние «правые» раскалываются на консерваторов-либералов, отстаивающих интересы свободы и культуры, права образованного слоя на руководящую роль в государстве, а на реакционеров, опирающихся на вожделения черна и во всяком развитии свободы и культуры усматривающих зло либеральной демократии. Если обе эти группы борются с господствующей демократией и в этом смысле являются союзниками,
то нельзя за этим тактическим и полемическим единством упускать из виду их радикальную противоположность: они нападают на демократию, находящуюся в промежутке между ними, с двух противоположных сторон — хотелось бы сказать: слева и справа, если бы эти термины не имели уже своего особого, не подходящего сюда, исторически определенного смысла.
Тот же, в сущности, раскол совершается и в «левых» партиях. Мы ограничиваемся здесь русской политической мыслью (в западноевропейской все это еще гораздо менее выявлено). Не замечателен ли факт, что, например, так называемые «левые эсеры» со-
трудничали с большевиками и доселе им идейно близки, тогда как «правые эсеры», прежде в этом отношении во многом грешные, теперь являются их яростными и непримиримыми врагами? То же самое мы имеем и в лагере русских социал-демократов; не лежит ли целая бездна между мировоззрением г. Дана и г. Потресова? Не имеем ли мы право обобщить эти явления, сказавши, что в «левом» лагере тоже намечается (здесь на общей почве привычного рационализма, которая, однако, для одной группы тоже начинает сильно шататься) та же самая (в принятом нами смысле) коренная противоположность между «белым» и «черным»?
Замечательно также, что «черносотенство» (в обычном смысле), будучи доселе в каком-то отношении политическим антиподом «красного», практически весьма часто обнаруживает свое духовное сродство с последним и близость к нему (как и обратно). Административный состав большевистской власти, преимущественно армии и полиции, был создан при существенном участии «черносотенства». Лица «черного» образа мыслей, при всей непривычности для них некоторых «красных» идей, чувствуют часто некоторое эстетическое и духовное сродство с «красным» стилем и относительно легко с ним сживаются и его усваивают (связующим звеном здесь является господство грубого насилия в управлении и момент демагогии). Прежнему типичному частному приставу и исправнику или некультурному армейскому офицеру демократического происхождения неизмеримо легче приспособиться к советским порядкам и найти применение своим старым навыкам, чем профессору-либералу и даже чем культурному революционеру. В подлинной черни различие между «черным» и «красным» вообще становится почти неуловимым. Толпа, участвовавшая в былые времена в еврейских погромах и еще в 1915 году устроившая в Москве по мнимонациональным мотивам немецкий погром, есть та самая толпа, которая совершила большевистский переворот, громила помещиков и «буржуев». С другой стороны, антисемитизм, эта традиционная черта «правого» умонастроения, стал, по достоверным известиям, общим достоянием коммунистической среды, и в особенности ее «левого» крыла. Типично «черный» национализм есть вообще характерная черта русского коммунизма, выражающаяся в его ненависти к «буржуазной» Европе.
Чтобы понять и оценить все эти явления, надо, однако, учесть одно общее обстоятельство, которое в еще неизмеримо большей мере, чем политическое торжество Демократии, существенно содействует разложению традиционных понятий «правого» и «левого»: это есть торжество и практическое осуществление социализма.
Надо сказать правду: сами коммунисты поняли и практически учли этот вывод гораздо более основательно и последовательно, чем многие «левые» (русские, а тем более — западноевропейские): коммунисты не стесняются вести ожесточенную, ничем не ограничиваемую борьбу с «левыми» и открыто попирать все начала «левого» мировоззрения (равноправие, свободу и правовую защищенность личности, свободу веры и слова, демократический принцип всеобщности, участие в государственно-общественной жизни, выборное начало и пр.), тогда как многие «левые» продолжают еще по старой привычке, то есть по недомыслию, веровать в свою духовную близость к социализму.
Но как бы велико ни было недомыслие и сила исторической инерции, — отныне, с торжеством социализма в России, имеющим по крайней мере симптоматическое значение для всего мира, силой вещей, роковым и неотменимым образом фронт политической борьбы изменил направление. Отныне решающей и основополагающей является совсем иная группировка политических тенденций, чем та, которая выразилась в традиционной вековой противоположности между «правым» и «левым». Это инстинктивно ощущается — хо-
тя, за отсутствием свободы слова, и не может быть отчетливо опознано — в самой России. Напряженнейший антагонизм между властью и населением, изнемогающим от деспотизма этой власти, не имеет ничего общего с традиционной противоположностью между «правым» и «левым»; поскольку «правые» и «левые» еще вообще существуют (за пределами самой коммунистической партии, в которой эти обозначения имеют тоже совершенно своеобразный смысл), их былой антагонизм совершенно поблек, отступил на задний план перед противоположностью между всем населением и советским деспотизмом (подлинное историческое значение имеет та «трубка мира», которую бывший министр Макаров выкурил перед своей казнью со своим сожителем по камере Чеки, социалистом-революционером). Конечно, это не значит, что все старые проблемы, разделявшие общество на «правых» и «левых», совсем исчезли. Но отчасти они перестали быть существенными, сняты с очереди дня, отчасти же проблемы как таковые сохранили значение, но типические традиционные формы ответов на них, полагавшие борьбу партий, устарели и изменили свой смысл.
В чем же заключается та основная новая группировка, та борьба противоположных начал, которая призвана сменить собой старую и устаревшую противоположность между «правым» и «левым»? Пока насильнический социализм в России не свергнут, он есть общий враг для всех, кто от него страдает, и, обратно, для него все остальное, вне его стоящее, есть общий враг. Если, следуя за нашим намеченным выше анализом, разложить на составные элементы эти две враждебные силы, то мы получим следующую противоположность: на одной стороне — рационализм, безграничный государственный деспотизм, господство низших классов над классами культурными; на другой — права традиционализма и религиозной веры, принцип права и свободы личности, защита интересов культуры и образования (и, следовательно, иерархической структуры общества по признаку образования и культуры). Коротко говоря — борьба между нигилистически-демагогическим деспотизмом и идеей опирающегося на духовные ценности правового порядка; еще короче — борьба между «красным» и «белым» (в условленном выше смысле) — причем предполагается, что другие группы, причислявшие себя к «левым», поскольку они действительно враждеб-
ны насильническому социализму, уже не могут в этом смысле именоваться «красными».
Но «красное» в указанном выше смысле, как мы видели, весьма сродни «черному» и весьма легко может в него обратиться. Это значит, точнее говоря: «рационализм» может легко замениться вульгарно-грубым (и потому имеющим сильно рационалистический оттенок) «традиционализмом», при сохранении двух остальных связанных с ним моментов: демагогии и деспотизма (царство черни с помощью палки во имя извращенного национализма и извращенной религии). Тогда «левый» фронт против «красного» станет «белым» фронтом против «черного». На одной стороне будет истинный, духовно обоснованный традиционализм, неразрывно связанный со свободой и защитой интересов культуры, на другой — упрощенно-грубый и извращенный традиционализм, сочетающийся с демагогией и культом насилия.
Принятая нами терминология — замена противоположности между «правым» и «левым» противоположностью между «черно-красным» и «белым» — конечно, встретит возражения, психологически вполне естественные и отчасти правомерные: ведь и эти термины отягощены историческим прошлым и в силу власти прочных ассоциаций над умами лишь с трудом поддаются употреблению в новом смысле. Но суть дела не в терминологии, конечно, а в самом существе нового, намечаемого самим ходом вещей, соотношения тенденций. Фактически для этой новой группировки еще не найдены, и тем более еще не освящены общим употреблением, соответствующие названия; а известно, что реальность, не запечатленная в слове, в имени, воспринимается лишь с трудом и только немногими, более проницательными и независимыми умами. Поэтому еще долго, вероятно, будет идти на словах и в смутных мыслях борьба между отжившими, превратившимися в призрачные тени, понятиями «правого» и «левого»; еще долго будут существовать «правые» и «левые» люди без соответствующего им реального «правого» и «левого» дела; еще долго эти призраки будут вносить бесплодную путаницу и смуту в общественную жизнь и заслонять собой суровые требования реальности. В конце концов реальность, как всегда, одолеет отжившие идеи, и «правое» и «левое» из жизни уйдет в учебники истории, где оно упокоится, найдя себе место рядом с «гвельфами» и «гибеллинами».
По ту сторону правого и левого
Виктор Милитарев о ценностях большинства
Это название — название знаменитой статьи Семена Людвиговича Франка, посвященной классификации русской политической мысли в двадцатые годы, кажется мне абсолютно подходящим для попытки решить ту же задачу почти через столетие.
С момента распада Советского Союза, да, пожалуй, и раньше, когда советская цензура сначала ослабла, а потом и вовсе исчезла, стали видны реальные умонастроения нашего народа. И за прошедшие 20−25 лет они практически не изменились. По мировым меркам подавляющее большинство русских является весьма правыми и консервативными по своим взглядам.
Несмотря на, по факту, прошедшую в нашей стране сексуальную революцию, большинство из нас привержено семейным ценностям. О своей слишком уж бурной сексуальной жизни люди стесняются распространяться публично. Намек на то, что у нас могут ввести что-то типа европейской ювенальной юстиции и начать забирать детей из семей по ничтожным поводам, вызвало массовое бешенство. Большинство из нас чрезвычайно гомофобны и никак этого не стесняются. Уровень ксенофобии в нашем обществе сам по себе вполне среднеевропейский, но большинство из нас, в отличие от европейцев и североамериканцев, совершенно не стесняется сказать в разговоре, что их чрезвычайно раздражает обилие на улице нерусских лиц. Привязанность к семье соседствует у многих из нас с практически страстной влюбленностью в собственный автомобиль. По крайней мере, у тех, у кого он есть. Подавляющее большинство из нас исключительно серьезно относится к зарабатыванию денег, и одним из важнейших выражений нашей приверженности семейным ценностям является уверенность в необходимости для каждого мужчины «кормить семью». Наконец, притом что подавляющее большинство из нас имеет весьма смутные религиозные убеждения, но это же подавляющее большинство уверено в собственном «православии» и исключительно уважительно и серьезно относится к Русской Православной Церкви. Ах да. Еще большинство из нас любит смотреть футбол и болеть за любимую команду.
Так что мы по всем признакам типичные, как говорят в Америке, «реднеки», «красношеие». Так в Америке называют типичных южан, техасцев, так сказать. Можно с уверенностью сказать, что у нас, как и в Америке, давно образовалось «моральное большинство». Большинство, верное своим консервативным убеждениям, и с большим неодобрением посматривающее на либералов-вольнодумцев.
Однако есть одно весьма серьезное отличие умонастроений нашего народа по сравнению с классическими европейскими и американскими правоконсервативными взглядами. С одной стороны, мы совсем как наши западные соседи уважаем труд, считаем, что успех должен быть заслуженным, а деньги — заработанными, сочетаем патриотизм к «нашей стране» с недоверием к «лезущему во все дыры государству», требуем: «Вы нам только не мешайте и не лезьте в наши дела, и все будет хорошо» и хотим платить маленькие налоги.
Но, с другой стороны, в отличие от большинства западных правых, мы сторонники бесплатного образования и здравоохранения, ценим многие виды наемного труда не меньше, а то и сильно больше, чем труд предпринимателя, относимся к значительной части предпринимательского сообщества с ничуть не меньшим, а то и с большим недоверием, чем к госчиновникам, большей частью считаем справедливым требования повышения зарплат и пенсий, считаем вполне приемлемым наличие некоторых форм государственного управления в экономике, а многие предприятия и даже целые отрасли народного хозяйства хотели бы национализировать.
То есть моральные и культурные предпочтения нашего народа практически совпадают со взглядами американских и европейских правых. Как я уже говорил, наше моральное большинство имеет те же взгляды, что и моральное большинство на Западе. А вот социально-экономические взгляды нашего народа только частично совпадают со взглядами западного морального большинства. Использовав старое американское обозначение, можно сказать, что молчаливое большинство у нас имеет взгляды, не вполне совпадающие с молчаливым большинством на Западе.
Как в нашем народе сочетаются эти, по мировым меркам, сильно левые взгляды с описанными выше сильно правыми? Собственно, ответу на этот вопрос я и посвящаю дальнейший текст.
Для того чтобы объяснить, почему я (и, как я уже говорил, отнюдь не один я) не могу согласиться с классической правой точкой зрения на экономику, мне нужно сначала ее более-менее строго сформулировать.
Правые исходят из того, что люди существенно неравны. Это означает, в частности, что вознаграждение за деятельность человека должно соответствовать его заслугам. Теорию о всеобщем равенстве правые считают вредным заблуждением. Почему, — говорят они, — лентяй, преступник, алкоголик и другие социальные паразиты и иждивенцы должны жить так же хорошо, как трудолюбивые, инициативные и творческие люди? Правые считают претензии очень многих людей на определенное место в обществе и определенное вознаграждение крайне завышенными. С чего это, — говорят они, — каждый биоматериал, годный с точки зрения Ницше разве что на утилизацию, претендует на какое-то «достойное место в обществе»? Если на рынке труда для тебя и таких, как ты, нету ни места офисного служащего, ни места научного работника, ни места журналиста, так и иди на те места, которые есть на рынке труда. Например, грузчиком или уборщиком мусора. А там и посмотрим, что из тебя выйдет. Потому что достойный человек всегда пробьется через все неблагоприятные обстоятельства. А если не пробился, так значит и недостоин.
В этой позиции, на мой взгляд, очень много верного. Однако есть и очень много того, что не позволяет с ней полностью согласиться. Да, люди действительно неравны. Есть более умные, а есть и глупые. Есть таланты, а есть бездари. Есть трудолюбивые, а есть лентяи. Есть люди благородные, а есть и полные ублюдки. Есть гении, а есть и настоящие дегенераты. Тот самый биоматериал, о котором я говорил выше. И, конечно, социальная система, при которой умные, талантливые, трудолюбивые, порядочные и жервенно-героические живут лучше лентяев, дураков, бездарей и негодяев, представляется вполне справедливой.
Однако в таком ли мире мы живем? Опыт современной российской жизни дает на этот вопрос резко отрицательный ответ. Мы видим, что, в первую очередь, в нашем обществе достигают успеха совсем другие люди — наглые, агрессивные, злобные, напористые, умеющие пихаться локтями и делать подножки, хитрые, изворотливые, бесчувственные и безжалостные. Одним словом — бандиты, жулики и воры. Такого ли «вознаграждения по заслугам» желают правые? Разумеется, нет.
Но правые, на мой взгляд, не понимают, что тот «свободный рынок», который они проповедают, рынок, как они говорят, «освобожденный от бюрократического вмешательства государства и от социального паразитизма», ведет именно к таким последствиям.
Почему так происходит? Потому что правые имеют в виду один рынок, а на самом деле, сегодня существует совсем другой. Правые, на мой взгляд, опираются на рыночную модель, о которой мечтали крестьяне и горожане эпохи абсолютизма в Европе, и которую удалось на какое-то время реализовать этим крестьянам и горожанам в Северной Америке. Такое общество — это свободное общество свободных людей. Свободных и вооруженных.
Свободные крестьяне производят сельхозпродукцию. Необходимые им производственные и потребительские товары производят свободные ремесленники. Свою продукцию те и другие реализуют на рынке. Где сами, а где при помощи свободных торговцев. И безопасность в таком обществе тоже реализуют сами граждане. Иногда сами, иногда при помощи выборной полиции, а когда надо, все вместе — народным ополчением. Чиновников в таком обществе почти нет. Мэров, шерифов и судей выбирают сами граждане. И в таком обществе действительно реализуются те цели, к которым призывают правые. Ведь в таком обществе подавляющее большинство населения является одновременно предпринимателями и собственниками.
Беда в том, что такого общества сегодня нету. И если бы мы даже захотели его построить, то смогли бы реализовать его только в части общества, в одном из социальных секторов.
После промышленной и научной революций XIX века наше общество изменилось, и изменилось, я полагаю, необратимо. Вернуть его обратно я не вижу никакой возможности.
Сначала возникли крупные предприятия, то есть предприятия настолько крупные, что хозяин просто физически не может знать лично всех своих работников. Потом возникли наука и техника как отдельные сферы деятельности. Предприятия оказались неспособны существовать без привлечения технических специалистов и специалистов по управлению. В школе появились учителя различных предметов. Университеты стали массовыми. Отдельных врачей заменили больницы и поликлиники. Региональное и муниципальное управления также выделились в отдельную сферу деятельности.
А потом укрупнение производства пошло и дальше. Предприятия стали объединяться сначала в промышленные, а потом в торгово-промышленные и финансово-промышленные корпорации. Еще через какое-то время корпорации стали транснациональными.
В таких условиях управление обществом старыми методами стало невозможно. Возникла необходимость в массовом привлечении специалистов нового типа — чиновников, управленцев и инженеров. Наука, образование и здравоохранение стали массовыми профессиями. В этих условиях простой рыночный обмен между производителями, требующий для своего осуществления, как максимум, купцов и лавочников, стал невозможен. Стало невозможным и свести все управление обществом к прямой муниципальной демократии. На крупном производстве возникла необходимость урегулировать отношения между собственниками и работниками иными методами, чем те, которые засвидетельствовали свою оптимальность в малом бизнесе. Непосредственные договоренности между хозяином и работником, отлично работавшие на малых предприятиях, в крупном производстве становятся невыполнимыми. Без той или иной формы коллективного договора между работниками и собственниками обойтись не удается.
Да и государство начинает влиять на цены и зарплату. В обществе свободных и независимых производителей монополизм почти невозможен. Производители, выступающие одновременно и в роли потребителей, в таком обществе легко уравновешивают друг друга. А в обществе крупных производств и, тем более, в обществе крупных корпорации, такого уравновешивания автоматически не происходит. Без наличия внешней регулирующей силы соблазн понижать зарплату своим работникам и повышать цены на свою продукцию становится непреодолимым.
В условиях господства крупных предприятий, государство также оказывается вынужденным помогать малому бизнесу. Возможность взять кредит под бизнес-план, а не под залог единственной квартиры, или возможность взять необходимое оборудование в лизинг — аренду с выкупом, позволяет малому бизнесу не быть немедленно разоренным бизнесом крупным. Да и сам малый бизнес сильно меняется. В нем гораздо большее значение, чем раньше, начинают иметь специалисты. И бизнес либо часто создается самими этими специалистами, либо собственник осознает необходимость платить специалисту зарплату, сопоставимую с собственным доходом, а то и превосходящую его.
Все это серьезно подрывает одно из самых основных положений правой идеологии. Предприниматель перестает быть главным передовым классом всего общества. Наемные работники оказываются вполне сопоставимыми по приносимой им общественной пользе с предпринимателями. И дело тут не только в таких социально значимых фигурах как управленец, ученый, университетский профессор, инженер-конструктор или заслуженный генерал. Но и массовые профессии инженера на производстве, квалифицированного рабочего, школьного учителя, поликлинического врача и участкового полицейского приобретают ничуть не меньшее общественное значение, чем предпринимательская деятельность.
И, наконец, последнее. Правая идеология является идеологией консервативной. Консерватизм есть цивилизованная и культурная форма национализма. Консервативная идеология — это не просто любовь к своему народу и приверженность к нему в большей мере, чем к другим народам. Это и уважение к своему народу. Уважение к его исторически сложившемуся образу жизни, и категорическое нежелание революционной ломки этого образа жизни. Поэтому-то консерватизм и является сторонником осторожных и постепенных изменений. Что, разумеется, никак не препятствует трезвому взгляду на свой народ и говорению ему горькой правды в лицо. Но ведь у нас другая история, чем у наших западных соседей. Хотим мы того или не хотим, но более половины тысячелетия мы прожили в условиях чрезвычайно сильного государства военно-мобилизационного типа. И значительную часть этого времени большая часть нашего народа прожила в общине, причем общине передельного типа. А после этого почти сто лет мы жили, как к ней не относиться, при советской власти.
А значит, и правоконсервативный подход к условиям и формам государственного и общественного строительства у нас должен быть несколько иным, чем на Западе. Впрочем, и на Западе все не так просто. Во Франции, к примеру, Марин Ле Пен пропагандирует гораздо более социально ориентированную идеологию, чем ее отец. Да и в Америке Майкл Линд давно уже вносит в идеологию демократов национал-патриотическую составляющую. А теперь и Рик Санторум призывает правых республиканцев к социально-ориентированной политике.
Надеюсь, мне удалось показать, почему у нас в стране правоконсервативная идеология, оставаясь в вопросах морали и культуры той же, что на Западе, в социально-экономических вопросах имеет серьезные отличия. И мне кажется, что то, что я сейчас скажу, будет выражать взгляды и нашего морального большинства, и нашего молчаливого большинства.
Разумеется, люди неравны. И вознаграждение должно соответствовать вкладу. Но все люди, по крайней мере, внутри одного народа, равноценны, являются братьями и сестрами. Хотя бы и «многоюродными». А это значит, что сильные должны помогать слабым, а смелые — робким. И задача обеспечения такого рода солидарности всего народа является важнейшей задачей национального государства.
И справедливо не только то, чтобы каждый получал достойное его вознаграждение. Справедливо и то, чтобы каждый работающий и каждый неработающий по уважительной причине (я имею в виду, в первую очередь, стариков, детей и инвалидов) мог иметь такой доход, который обеспечивает ему достойную жизнь.
А это вполне соответствует так называемым «базовым ценностям социал-демократии» — свободе, справедливости и солидарности. Недаром российские солидаристы — Народно-Трудовой Союз и предшествовавший ему Национально-Трудовой Союз нового поколения еще в 20-е годы позаимствовали у немецких социал-демократов этот лозунг.
Свобода, разумеется, имеется в виду не только политическая и гражданская, но и экономическая. Как написано в знаменитой Берлинской программе СДПГ — «рынка — сколько возможно, планирования — сколько необходимо». А под солидарностью имеется в виду не только «солидарность трудящихся», но и общенациональная солидарность, солидарность всего народа.
И сегодня еще неизвестно, кто в нашей стране больше соответствует базовым ценностям — правые консерваторы или «евросоциалисты», считающие своими основными задачами защиту прав ваххабитов и ЛГБТ.
При таком понимании правой идеологии неожиданно новое звучание приобретает старый лозунг — «Наше дело правое, победа будет за нами!».