позитивный и негативный интерес в гражданском праве
Позитивный интерес в преддоговорной ответственности: реальность или глупость?
В новом Постановлении Верховного Суда №7 от 24.03.2016 несколько пунктов было посвящено преддоговорной ответственности. Наиболее важные позиции касались природы этого нового для российского гражданского права института. В частности, Верховный Суд в п.20 раскрыл природу восстанавливаемого в результате возмещения убытков интереса, указав следующее: «В результате возмещения убытков, причиненных недобросовестным поведением при проведении переговоров, потерпевший должен быть поставлен в положение, в котором он находился бы, если бы не вступал в переговоры с недобросовестным контрагентом». В теории такую концепцию называют негативным интересом, или интересом в доверии, противопоставляя ее концепции позитивного интереса, по которой лицо в результате возмещения убытков должно быть поставлено в положение, в котором оно находилось бы, если бы договор был исполнен надлежащим образом.
Концепция восстановления негативного интереса в преддоговорной ответственности является общепринятой в европейских правопорядках. Понимание негативного характера восстанавливаемого интереса весьма гладко вписывается в канву деликтной природы преддоговорной ответственности, так как общим концептом деликтной ответственности является восстановление того положения, в котором потерпевший находился бы, если бы нарушения не было. В этом смысле можно оценить последовательность позиций Верховного Суда, который ввел в российский правопорядок именно деликтное понимание преддоговорной ответственности (п.19 Постановления) и сделал вывод о негативном характере восстанавливаемого интереса.
Но есть ли место в преддоговорной ответственности позитивному интересу? Может ли лицо, пострадавшее от недобросовестного ведения переговоров, оказаться в положении, в котором оно находилось бы, если бы договор был исполнен надлежащим образом?
Отрицательный ответ на эти вопросы был бы преждевременным. В статье «Справедливость как основное начало определения размера преддоговорной ответственности» («Адвокат», 2014, №4) Богданов Д.Е. приводит восхитительный сравнительно-правовой анализ данного вопроса. Автор указывает, что, например, в судебной практике Нидерландов вопрос о природе восстанавливаемого интереса зависит от стадии, на которой переговоры были прерваны. Если контрагент немотивированно вышел из переговоров на предварительной стадии, никаких негативных последствий для него такой выход не повлечет. Если недобросовестность была установлена на следующей, более устойчивой стадии, на которой переговорный процесс движется уже более активно и предметно, то потерпевшему в результате возмещения убытков восстанавливается негативный интерес. Если же контрагент повел себя недобросовестно на финальной стадии переговоров, когда большинство условий уже согласовано и вопрос стоит только в оформлении достигнутых договоренностей, такой недобросовестный контрагент должен возместить убытки в размере позитивного интереса потерпевшего. Богданов Д.Е. также приводит некоторые прецеденты восстановления позитивного интереса в преддоговорной ответственности в Швейцарии, Германии и других странах.
Распространено мнение, что позитивный интерес для преддоговорной ответственности не характерен в принципе. Утверждается, что позитивный интерес, или интерес в исполнении, возможен исключительно в договорных отношениях, что подтверждает, например, сегодняшнее изложение п.2 ст.393 ГК: в результате возмещения убытков кредитор должен быть поставлен в положение, в котором он находился бы, если бы обязательство было исполнено надлежащим образом. Однако более глубокий анализ отношений сторон на финальной стадии переговоров позволяет охарактеризовать их как некий квазиконтракт, основанный на своеобразном квазиконсенсусе, как предварительном, но еще не зафиксированном согласии сторон по большинству условий будущего договора. Такой подход основан на квазиконтрактном понимании природы преддоговорной ответственности и может являться вполне весомым доктринальным обоснованием появления позитивного интереса в преддоговорной ответственности.
Появление в преддоговорной ответственности позитивного интереса можно обосновать не только подходом квазидоговора, или квазиконтракта. Возможно, позитивный интерес – это то, что может дать жизнь институту преддоговорной ответственности. Высказываются позиции, что преддоговорная ответственность не получит в российском правопорядке активное применение в связи с тем, что ради компенсации реального ущерба в суд никто не пойдет, а доказать упущенную выгоду, или убытки от утраты шанса, будет практически нереально. Концепция позитивного интереса в преддоговорной ответственности может исправить ситуацию. Возможность доказать убытки в виде интереса в исполнении может быть куда выше, чем например, убытки от утраты шанса. Связано это с тем, что стороны, продвинувшиеся в переговорах достаточно далеко, как правило, имеют определенную фиксацию положений, которые должны были стать в будущем условиями договора. На основе данных документов, переписки, протоколов переговоров убытки в виде интереса в исполнении могут быть доказаны с разумной степенью достоверности. Сдерживающим же фактором в применении механизма позитивного интереса будет служить достижение сторонами такого уровня договоренностей при ведении переговоров, который позволит оценить данные отношения как квазиконтракт.
Но с другой стороны, такой подход имеет мало шансов быть воспринятым судебной практикой. Позитивный интерес в преддоговорной ответственности, на какой бы стадии переговоры ни были прерваны, с большой долей вероятности будет признан существенным вмешательством в принцип свободы договора.
Возникает закономерный вопрос: для чего же тогда пишутся новые нормы? Для обслуживания единичных в нашей стране миллиардных сделок, в случае срыва которых будет хоть какой-то смысл взыскивать реальный ущерб? Или чтобы сказать европейцам «а у нас тоже такое есть»?
Может, все-таки нормы должны писаться для оборота? С оглядкой на прошлое и на будущее? С целью пересмотра ригоризма закостенелых подходов в угоду принципу добросовестности?
Научно-практический благотворительный круглый стол: «ДОКАЗЫВАНИЕ УБЫТКОВ ПРИ РАСТОРЖЕНИИ НАРУШЕННОГО ДОГОВОРА»
В обсуждении планируется участие следующих спикеров:
Программа
1. К какой категории убытков относятся убытки в виде конкретной или абстрактной ценовой разницы: реальный ущерб или упущенная выгода? Этот вопрос приобретает особое значение в ситуации, когда закон или договор блокируют взыскание упущенной выгоды, а также в связи с банкротством должника (с учетом того, что российское законодательство о банкротстве субординирует упущенную выгоду).
2. Взыскание всей конкретной ценовой разницы при приобретении намного лучшего аналога (при отсутствии более сходных по качеству аналогов на рынке). Нормально ли что истец, купив или заказав у третьих лиц намного лучшее, чем то, что ему полагалось, профинансирует эту покупку за счет нарушителя в полном объеме и окажется в положении намного лучшем, чем он был бы, если бы договор был надлежащим образом исполнен? Не нарушается ли здесь правило о том, что возмещение убытков не должно ставить кредитора в положение, лучшее, чем то, в котором он был бы, если бы должник надлежащим образом исполнил свои обязательства? В качестве примера см. Определение СКЭС ВС РФ от 17.09.2019 N 305-ЭС19-7159
Можно ли при взыскании убытков по модели абстрактной ценовой разницы учитывать цену на аналоги существенно более высокого качества при отсутствии на рынке иных аналогов и взыскивать всю ценовую разницу без каких-либо скидок на то, что кредитор получает денежный эквивалент более качественного предоставления, чем то, которое было согласовано в договоре?
3. Как учитывать при определении конкретной ценовой разницы отличия между неценовыми условиями расторгнутого договора и заменяющей сделки (например, по части наличия отсрочек, обеспечений, гарантий качества и т.п.)? Как эти различия переводить в денежные единицы и делать соответствующие коррективы?
4. Сложные вопросы расчета конкретной или абстрактной ценовой разницы при расторжении долгосрочного договора (аренда, долгосрочная поставка партиями и т.п.): справедливо ли учитывать всю номинальную конкретную разницу на момент совершения заменяющей сделки или абстрактной разницы на момент расторжения договора с учетом неопределенности в вопросе о том, как работал бы расторгнутый договор в оставшийся срок, не будь он расторгнут? Есть ли здесь основания для уменьшения размера ценовой разницы путем умножения на некий процент вероятности того, что при отсутствии расторжения нарушенный договор был бы в будущем прекращен ранее положенного срока по иным основаниям или оказался бы убыточным для кредитора? Как считать разницу в таком случае, если цена расторгнутого договора была плавающей и неизвестно, по какой цене договор исполнялся бы в будущем, если бы не был расторгнут?
5. Что если к моменту рассмотрения спора об убытках наступили те условия, которые, не будь договор расторгнут ранее в связи с нарушением, все равно привели бы к досрочному прекращению договора и спровоцировали бы для истца те же самые убытки от срыва контракта, но за которые ответчик уже бы не отвечал? Например, на 3-м году действия расторгнут в связи с нарушением арендатора 10-летний договор аренды, истец подал иск о взыскании конкретной ценовой разницы с расчетом за 7 «невыбранных» лет, а к моменту рассмотрения спора само здание было включено в проект реновации и снесено, а следовательно договор в любом случае прекратился бы на 4-м году действия: может ли арендодатель считать разницу исходя из 7 невыбранных лет, или последующее развитие событий игнорировать нельзя?
6. Не корректнее ли при взыскании конкретной или абстрактной разницы при расторжении длящегося договора делать какую-то скидку с учетом того, что истец получает здесь и сейчас позитивный интерес, который он, не будь договор расторгнут, получал бы в течение длительного срока, а значит избегает инфляционных потерь? 100 рублей сейчас это больше, чем 100 рублей через 5 лет, если инфляция налицо. Если да, то как определить коэффициент возможной будущей инфляции?
7. Что если заменяющая сделка заключена на срок, меньший чем тот, в течение которого действовал бы нарушенный договор, не будь он расторгнут? Что делать с оставшимся отрезком времени? Можно ли за этот период взыскивать по абстрактной модели и тем самым комбинировать конкретный и абстрактный методы расчета?
8. Заключение замещающего договора «заранее» (не только до прекращения основного договора, но и до момента его нарушения или даже до заключения основного договора): возможен ли учет цены такого договора для целей расчета убытков? Например, для того, чтобы не допустить остановку производства в случае непоставки товара должником, кредитор заранее закупил себе на склад часть товара у другого поставщика по более высокой цене, чем была согласована в основном договоре, чтобы использовать этот товар в случае непоставки или нарушения сроков поставки должником («неприкосновенный запас»). Можно ли в случае нарушения поставщиком договора и возникновения необходимости использовать тот самый запас взыскивать убытки на основании ст. 393.1 ГК с учетом того, что здесь связь замещающего договора с основным договором и/или с его нарушением достаточно отделенная?
9. Применимость ст.404 ГК для целей уменьшения конкретной или абстрактной ценовой разницы в ситуации, когда должник заявляет о том, что он не сможет исполнить договор, а кредитор вместо немедленного отказа от договора в ответ на начавшееся или предвидимое нарушение и заключения заменяющей сделки тянет время и расторгает договор в момент, когда соответствующая ценовая разница, а следовательно и сумма убытков оказывается выше, чем та, которая была бы в случае немедленного отказа от договора.
10. Можно ли позволять взыскивать убытки по абстрактной модели, если установлено, что истец заключил заменяющую сделку, но посчитал, что абстрактный расчет ему выгоднее? Должна ли здесь допускаться свобода в выборе способа расчета, или абстрактная модель сугубо субсидиарна?
11. Возможность взыскания негативного интереса при расторжении нарушенного договора вместо расчета убытков по позитивной модели из ст.393-393.1 ГК. Может ли истец потребовать возмещения не позитивного интереса, а своих тщетно понесенных расходов (например, расходы на оплату банковской гарантии), которые теряют смысл из-за срыва контракта? И что если ответчик докажет, что будь договор исполнен, истец бы заработал меньше, чем сумма этих расходов (то есть позитивный интерес ниже негативного)?
12. Как считать срок исковой давности по требованиям о взыскании убытков, вызванных расторжением нарушенного договора? С момента нарушения договора (как в случае с обычными убытками), с момента расторжения договора (то есть с момента созревания условия для взыскания таких убытков) или с более позднего момента (например, с момента заключения заменяющей сделки и определения самой суммы убытков)?
13. Можно ли абстрактную модель расчета убытков, установленную в ст.393.1 ГК, применять к случаям, когда сторона реализует свое право на произвольный отказ от договора, но закон требует от нее выплатить другой стороне все убытки (ст.717, 782 ГК)?
/С учетом количества вопросов в программе очевидно, что на круглом столе удастся обсудить далеко не все из них/
Литература, рекомендуемая к предварительному изучению для ориентации в теме круглого стола:
— Овсянникова А.О. Абстрактный и конкретный методы исчисления убытков // Вестник гражданского права. 2015. Т. 15. № 5. С. 9–61.
— Овсянникова А.О. Компенсация убытков, вызванных «обманом доверия» к исполнению сделки // Опыты цивилистического исследования: Сборник статей / Рук. авт. колл. и отв. ред. А.М. Ширвиндт, Н.Б. Щербаков. Вып. 3: специальный выпуск к юбилею профессора Евгения Алексеевича Суханова. М.: Статут, 2019. С. 247–290.
— Байбак В.В. Возмещение убытков при прекращении договора и вина кредитора // Вестник гражданского права. 2016. N 4. С. 119 — 131.
— Основные положения гражданского права: постатейный комментарий к статьям 1–16.1 ГК РФ. Серия #Глосса. Отв. ред. А.Г. Карапетов. М., М-Логос. 2020 (комментарий к ст.15 ГК РФ, авторы – В.В. Байбак и А.Г. Карапетов)
Доступ к видеозаписи и иным опубликованным здесь материалам абсолютно свободный. Но просим обратить внимание, что мероприятие проходило в благотворительном формате. Мы пытаемся собирать средства на лечение детей, страдающих от рака крови. Участники мероприятия вносили небольшие взносы, которые мы аккумулировали и после покрытия расходов на аренду зала направили в фонд «Подари жизнь».
На этом Круглом столе мы собрали на лечение детей, страдающих онкогематологическими заболеваниями 113 000 руб.
Если какая-то из записей покажется полезной или просто интересной, просим самостоятельно сделать любое посильное пожертвование. Это можно сделать за пару кликов вот здесь: помочь сейчас. Выкладывая записи в свободный доступ, мы рассчитываем на вашу добросовестность.
Аудиозапись:
Видеозапись:
Следите за анонсами круглых столов в наших соц сетях или подпишитесь на рассылку Дайджестов частного права
Цинизм в гражданском праве: юридическая добросовестность и безнравственные иски
Август месяц оказался отмечен бурной полемикой по вопросу о правильности понимания теоретизирующими и практикующими юристами принципа добросовестности участников гражданских правоотношений, в том числе в сравнении этого принципа с понятиями нормы права, законности, правомерности, со смежными понятиями из области представлений о нравственности, с выявлением субъективной и объективной сторон юридической добросовестности.
Начало полемике было положено заметкой Р. Бевзенко, в которой он обозначил свое отношение к тезисам выступления одного из высших российских судебных функционеров на тему добросовестности. Заметка оказалась не просто дискуссионной, но провокационной, как и многие другие заметки и реплики Романа, которые даже в летнюю отпускную тишь не позволили заболотиться интернет-ресурсу Zakon.ru. За что Роману честь и хвала. Быть драйвером чего бы то ни было и выдерживать постоянное тыканье в тебя пальцами очень непросто, даже если речь идет о том, что любому человеку со стороны покажется полным занудством – о дискуссии по поводу юридического значения принципа добросовестности.
В этом разговоре такому мало погруженному в материал человеку, как я, сложно не скатиться в штампы, пустозвонство и глубокомысленное повторение всем известных истин, вроде той, что все должны быть хорошими, добрыми и честными, а иначе «ай-яй-яй!». Такая опасность для меня существует, но все же я хочу отметиться в этой теме таким образом, чтобы выглядеть хоть немного полезным.
Вот тезисы, которые с теми или иными перестановками слов и запятых всегда обсуждаются в контексте любой дискуссии по поводу содержания и значения принципа добросовестности в гражданском праве:
2. То, что юридически добросовестно не всегда по-житейски справедливо, но то, что недобросовестно – несправедливо всегда.
3. То, что юридически добросовестно – всегда законно или, во всяком случае, всегда правомерно пусть не по букве, но по духу закона. Недобросовестность же всегда либо прямо незаконна по букве закона, либо неправомерна по смыслу правового регулирования, противна праву как социальной ценности. Поведение человека может формально соответствовать букве закона, но противоречить имманентной правовому регулированию идее правомерности, поскольку в законодательстве любых стран и любых эпох буква закона и смысл закона далеко не всегда совпадают (образуют единство). И если поведение человека следует букве закона, но недобросовестно по смыслу или духу закона, то оно неправомерно (нелегально, противозаконно) вообще.
Этот последний крупный тезис о непременной незаконности или неправомерности недобросовестности является предметом особо острой полемики. В частности, можно ли говорить о том, что если принцип добросовестности продекларирован самым явным и очевидным образом в законе (статья 1 ГК РФ), то этот принцип перестает быть размытым пожеланием «ни о чем», но становится нормой права, законом, делающим любую недобросовестность незаконной в самом прямом и конкретном смысле?
В конечном итоге, вся дискуссия, как мне кажется, сводится к выявлению более или менее точных пределов применения принципа добросовестности в гражданском праве. Должно ли такое применение иметь «узкую специализацию», т.е. быть привязано к конкретной ситуации и восполнять тот пробел или умолчание закона, когда конкретная норма для разрешения возникшего конфликта отсутствует или ущербна настолько, что не может привести суд к интуитивно понимаемому им правосудному (справедливому) результату, и тогда суду приходится призывать на помощь принцип добросовестности? Либо применение принципа добросовестности не имеет и не может иметь каких-либо пределов, не может быть законсервирован в роли субсидиарного инструмента восполнения лакун закона и умолчаний законодателя. Этот принцип обнимает собой все гражданско-правовое регулирование, а значит, будучи доведен до абсолюта, может быть положен в обоснование любого иска даже без ссылки на конкретно нарушенные ответчиком нормы позитивного права.
Субъект права должен быть добросовестен всегда, на всех этапах своего участия в гражданском правоотношении, т.е. при установлении прав и обязанностей, при их осуществлении или исполнении, а также при защите своего нарушенного права, восстановлении или компенсации ущемленного интереса. Идти в суд нужно с чистыми руками и с чистой совестью. Во всяком случае, в том идеальном мире, за создание которого вот уже 2 тысячи лет борется юридическая теория.
Добросовестность в ходе защиты нарушенного права предполагает, что истец должен честно раскрыть суду свою собственную правовую позицию, все известные ему и относящиеся к делу обстоятельства спора, представить честные доказательства, в общем, всеми силами способствовать принятию судом законного и обоснованного решения. Причем, даже и тогда, когда некоторые из раскрываемых истцом обстоятельств дел будут свидетельствовать не за него, но против него, т.е. в пользу ответчика.
Многое в гражданских правоотношениях совершается их участниками с той или иной долей цинизма, непорядочности, лживой расчетливости. Этим никого не удивишь. Но есть в общей массе этих отношений такие, которые несут в себе особо высокую потенцию циничности, провоцируют недоказуемую ложь при полной внешней юридической благопристойности и процессуальной обоснованности требования о защите нематериального интереса. Создается впечатление, что в некоторой точке своего развития право вдруг начинает потакать безнравственности, не нарушая при этом принцип юридической добросовестности.
Общество развивается. Вместе с ним развиваются представления о новых гуманитарных ценностях, подлежащих охране законом, а потому превращенных самим законом в субъективные гражданские права. Некоторые ранее остававшиеся за бортом правосудия сугубо личные интересы, переживания и рефлексии граждан начинают признаваться социально-ценными и в качестве юридических требований (притязаний) получать судебную защиту.
Среди них ярко выделяются требования о компенсации нравственных страданий в форме так называемых психических потрясений или эмоционального шока от лицезрения неприглядных и неприятных, а иногда и просто жестоких картин нашего бытия. Подлежащим защите нематериальным благом в данном случае считается заинтересованность потерпевшего в спокойной, размеренной, лишенной стрессов и психически уравновешенной жизни. Часто в связи с таким требованием также пускаются в рассуждения на тему защиты базовых прав человека на здоровье, на семейную жизнь, на личное и семейное благополучие. В этом последнем отношении отметился уже и Верховный суд Российской Федерации в своем определении от 18 февраля 2019 г. № 71-КГ18-12.
Подобные подлежащие сегодня защите со стороны государства требования могут отличаться одной замечательной особенностью, а именно, отсутствием правонарушения в качестве материального основания иска, и не нужно сходу говорить о том, что так не бывает и быть не может. Современная гражданская юриспруденция уже подходит к той точке развития, когда такое может случиться.
Гражданка N., мирно прогуливаясь со своим приятелем по набережной, стала свидетелем автомобильной аварии. Минивэн, перевозивший семью из шести человек, пробив ограждение, рухнул в воду. Приятель гражданки N. успел среагировать на случившееся, бросился в воду и вытащил из тонущей машины ребенка. Всех прочих спасти не удалось. Они утонули в машине на глазах у гражданки N.
Гражданка N. испытала психическое потрясение. Так во всяком случае она заявила в своем иске о возмещении вреда, причиненного ее здоровью лицезрением аварии, который она выдвинула против…
…против наследственной массы утонувших в машине граждан, среди которых было двое взрослых и трое детей: два мальчика, двенадцати и восьми лет, и девочка четырнадцати лет.
Аккуратно к двухлетней годовщине гибели детей, пережившие их родители и прочие родственники, которые могли бы претендовать на наследство, получили от юридического поверенного гражданки N. уведомления о начале судебной тяжбы против причитающегося им наследственного имущества по деликтному иску потерпевшей.
Случай не выдуманный, хотя он и случился не в нашей юрисдикции, и вполне мог бы в советское время украсить газетную рубрику «Их нравы».
Как бы между прочим: гражданка N., с улыбкой позируя фотографам, получила в той самой юрисдикции, где произошел инцидент, национальную премию спасения утопающих. За ребенка, которого вытащил из воды ее бойфренд, когда она стояла на набережной и психически-потрясенно наблюдала за тонущей машиной с детьми. Эта премия вовсе не обожгла ей пальцы, однако, сделала ее поступок с подачей иска достоянием самой широкой гласности.
Никакого судебного решения по деликтному иску еще не состоялось, это дело долгое, на несколько лет, но обстоятельства, в которых гражданкой N. заявлено требование о защите ее права на психически комфортную жизнь чрезвычайно показательны. Еще более показательно то, что суд принял иск к рассмотрению безо всяких оговорок о сомнительной перспективе его успешности. Конечно, это вовсе не означает реальность получения истицей компенсации, но может считаться очевидным сигналом того, что суд посчитал требование гражданки N. заслуживающим самого серьезного внимания.
Поведение гражданки N. юридически безупречно. Никакие нормы права она не нарушила. Она не была обязана бросаться в воду ради спасения утопающих. Может быть, она даже и плавать-то не умела.
Медицинское освидетельствование гражданка N. прошла, и врачи что-то там в состоянии ее психического здоровья действительно обнаружили, о чем и выдали свое авторитетное заключение. Это заключение, возможно, будет воспринято судом в качестве достаточного доказательства обоснованности притязаний истицы хоть на какую-то толику имущества погибших людей для возмещения причиненного её здоровью вреда.
Никакого события правонарушения не было, но имел место трагический случай, давший гражданке N. право на иск, что видно из самого факта его принятия судом к рассмотрению.
Цинизм? Крайняя безнравственность? Фактически, мародерство? С обывательской точки зрения, безусловно. Но эта точка зрения выражается совершенно неюридической формулой: «Я видела, как ваши дети погибли, меня это потрясло, вот справка от врача, дайте мне денег».
Подобный разговор – это мнение о житейской бессовестности, а есть ли в поведении гражданки N. на этапе обращения в суд за защитой своего нарушенного или якобы нарушенного нематериального интереса юридическая недобросовестность? Вероятнее всего, что нет, поскольку это ее действие совершенно законно, причем в обоих смыслах: и по букве закона (формально законно), и по духу закона (правомерно).
Недобросовестно ли осуществление права на иск в ситуации с гражданкой N.? Нет, поскольку формально речь не идет ни о намерении получить недолжное, ни о намерении воспрепятствовать в чем-либо ответчику, ограничить его в правах, причинить ему или его имуществу вред. Речь также не идет об обогащении истицы за счет ответчика с использованием права на иск, но о намерении истицы компенсировать то умаление ее нематериальной заинтересованности в эмоционально спокойной жизни, которое было причинено трагическим случаем гибели людей, случайным свидетелем которого стала истица.
Поскольку право на иск осуществлено истицей добросовестно, то добросовестен и преследуемый ею взыскательский интерес. Тем более, что при признании его судом подлежащим удовлетворению, такое удовлетворение будет осуществлено не личными действиями истицы, а публичным актом.
Требования о компенсации морального вреда выходят на новый уровень. Сейчас никого уже и в нашей стране не удивишь деликтными исками к медицинским учреждениям о компенсации нравственных страданий, причиненных смертью близкого родственника или супруга. В таких делах одновременно ставится и обсуждается вопрос о врачебных ошибках или дефектах оказанных медицинских услуг (о некачественной врачебной помощи).