Синявский и даниэль за что осуждены кратко
31. Суд над Даниэлем и Синявским
НА СНИМКЕ: Галина Андреевна Белая, написавшая статью «Да будет ведомо всем. «
Атмосфера суда и последовавший шквал писем и обращений в различные органы власти в защиту осужденных, изложена в понравившейся мне статье «Да будет ведомо всем. » на сайте http://www.agitclub.ru/museum/satira/samiz/dan1.htm известного филолога и литературоведа Галины Андреевны Белой, лично знавшей Андрея Донатовича Синявского, с которым они работали вместе в ИМЛИ.
Вторая половина ее статьи «Да будет ведомо всем. «, а также ряд других материалов помещены в этой и сдедующей главке.
Газетная кампания не утихала несколько месяцев.
В порыве добровольного отречения от «отщепенцев» многие в ту пору говорили и писали о неожиданно новом для них лице Синявского и Даниэля. Эти признания могут остаться на совести говорящих, потому что не требовалось большой проницательности для того, чтобы представить себе позицию Андрея Синявского, например, по его новомирским статьям. Критик довольно уверенно и определенно очерчивал мир, который он не принимает и который ему кажется, по меньшей мере, странным. Так, в рецензии на сборник стихов Евгения Долматовского Синявский с недоумением цитировал мысли вслух лирического героя:
Как поступить?
Сказать иль промолчать,
Подставить лоб иль наносить удары,
Пока молчит центральная печать
И глухо шебуршатся кулуары?
Самому критику гораздо ближе был «раскованный голос» художника (так и называлась его рецензия в «Новом мире» на стихи Ахматовой) или стремление «воссоздать всеохватывающую атмосферу бытия», «взглянуть на действительность и поэзию новыми глазами», как писал он в предисловии к сборнику Бориса Пастернака «Стихотворения и поэмы», вышедшему почти в дни ареста в Большой серии «Библиотеки поэта».
Когда потом, на процессе, Синявский говорил о праве на свое художественное мироощущение, он знал, чей опыт за ним стоит и на какие образцы он опирается.
. Судебный процесс начался 10 февраля 1966 года и закончился 14 февраля.
Поскольку еще в 1948 году Советский Союз подписал «Всеобщую декларацию прав человека», принятую ООН, где статья девятнадцатая гласила, что «каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их», причем оговаривалось, что «это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами, независимо от государственных границ», то использование псевдонимов и пересылка рукописей за границу не могли быть вменены Синявскому и Даниэлю в вину. Их привлекли к суду по статье 70 Уголовного кодекса — за антисоветскую агитацию и пропаганду, распространение антисоветской литературы.
Формально суд считался открытым; на самом деле пускали по пригласительным билетам, которые раздавались в учреждениях, выборочно. Масса народу – сочувствующие обвиняемым, да и просто любопытствующие – с раннего утра до поздней ночи толпилась возле здания суда, на Баррикадной улице.
С первых же заседаний стало ясно, чем обвиняемые вызвали столь резкое раздражение своих первых и на тот момент едва ли не единственных в Советском Союзе читателей: это была мера, глубина осмысления нашего социального устройства. Синявский и Даниэль критиковали не частные недостатки, не упущения и недочеты, но то, что мы сейчас называем словами Командно-Административная Система.
«В 1960—1961 годах, – говорил на процессе Юлий Даниэль, – когда была написана эта повесть («Говорит Москва». — Г.Б.), я, и не только я, но и любой человек, серьезно думающий о положении вещей в нашей стране, был убежден, что страна находится накануне вторичного установления нового культа личности».
Это было непривычно, как непривычна была и та требовательность к себе, которая и сегодня не может не поразить читателя повести «Искупление». Даже под градом вопросов государственного обвинителя О.П. Темушкина Даниэль и не думал отрекаться от идеи покаяния перед жертвами репрессий, выраженной в повести с публицистической четкостью и остротой. Пытаясь быть понятым, Даниэль говорил о необходимости всеобщего внутреннего приобщения к трагическому опыту 30-40-х годов. Ему казалось общественно важным искоренить в человеке страх, который старательно растят в людях «чиновники режима».
Выступая на процессе, Даниэль продолжал тему, первооткрывателем которой, как сейчас видно, он был: тему искупления живыми вины перед павшими, погибшими, оклеветанными. В повести «Искупление», на которую часто ссылались судьи, он говорил то, что многие повторяют сегодня как новую, только что открывшуюся им истину: «тюрьмы внутри нас», «правительство не в силах нас освободить», «мы сами себя сажаем». Близостью голосов автора и героя усиливалась мысль, открыто сформулированная Даниэлем на процессе: «Я считаю, что каждый член общества отвечает за то, что происходит в обществе. Я не исключаю при этом себя. Я написал «виноваты все», так как не было ответа на вопрос «кто виноват?» Никто никогда не говорил публично – кто же виноват в этих преступлениях. «
Спасая обвинение, они больше опирались на прямое авторское слово и ссылались на статью Синявского «Что такое социалистический реализм». Задолго до современных споров и размышлений о том, что делать с этим «неработающим» понятием, Синявский обнажил уязвимую суть метода, давно оторвавшегося от породившей его почвы. Он первым поставил вопрос о мертвящей нормативности, заключенной в термине «социалистический реализм». Анализируя самое его определение, «требующее» от писателя «правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии» и чтобы все это тут же сопровождалось «идейной переделкой трудящихся», Синявский иронизировал над строем мышления, предложившим советской литературе идти не от реальности, а от должного.
Сатирическая форма его рассуждений вызывала шок у судей. Ведь еще с конца 20-х годов в официальном сознании бытовало убеждение: всякий сатирик посягает на советский строй. Так судили о Михаиле Булгакове. Так судили о Евгении Замятине. Теперь так судили Синявского и Даниэля.
Имя Замятина неслучайно всплывает в памяти в связи с этим судебным процессом. «Почему танец — красив?» — задавался когда-то вопросом герой романа Замятина «Мы». И отвечал сам себе: «. потому что это несвободное движение, потому что весь глубокий смысл танца именно в абсолютной эстетической подчиненности, идеальной Несвободе».
Такую философию мира Синявский в своей статье назвал «телеологической», имея в виду именно осознанную и возведенную в ранг радостной нормы несвободу: «Как вся наша культура, как все наше общество, — писал он, — искусство наше — насквозь телеологично. Оно подчинено высшему назначению и этим облагорожено. Все мы живем, в конечном счете, лишь для того, чтобы побыстрее наступил Коммунизм».
Сегодня, когда все, сказанное тогда Синявским, вошло в наш обиход, поражают не только его раннее прозрение, не только прямота откровения, но полное отождествление себя со своей страной, несчастьем своего народа. И когда, обращаясь к недругам, злорадно смеющимся над идеалами первых революционеров, Синявский с гневом говорил: «Что вы смеетесь, сволочи? Что вы тычете своими холеными ногтями в комья крови и грязи, облепившие наши пиджаки и мундиры?» — в его словах звучала боль за русский народ, боль за русскую культуру.
Мог ли понять его государственный обвинитель, совсем по Замятину поучавший Синявского на процессе? «Свобода печати — не абстрактное понятие, — говорил О.П. Темушкин. — Это у нас настоящая свобода, у нас свобода в том, чтобы идти вместе с народом и за народом, на художественных произведениях воспитывать народ и, в первую очередь, молодежь. Свобода воспевать подвиги наших людей». И, как говорится, ни-ни — в сторону.
Если З. Кедриной авангардистская форма произведений Терца-Синявского казалась подражанием загнивающему Западу, то сам обвиняемый на процессе развил ее в философию творчества, предупреждая своих собратьев по перу, что без прививки «модернистского дичка», говоря его же, но более поздними словами, задохнется русская литература.
Но все было напрасно: реальный водораздел между обвиняемыми и обвинителями проходил по черте, разделяющей самый тип их сознания. Формула «Кто не с нами, тот против нас» была незыблемой для обвинителей. С этой логикой в атмосфере накаленных страстей открыто спорил Синявский.
Он только точно указал причину глухого непонимания: «. у меня в неопубликованном рассказе „Пхенц» есть фраза, которую я считаю автобиографической: «Подумаешь, если я просто другой, так уж сразу ругаться. » Так вот: я другой. В здешней наэлектризованной, фантастической атмосфере врагом может считаться любой другой» человек. Но это не объективный способ нахождения истины. «
Это был акт духовного сопротивления, духовной независимости.
Нет, Синявский и Даниэль стали возмутителями спокойствия отнюдь не случайно. И сегодня это яснее, чем когда бы то ни было.
Чего-чего, а жертвенности в поведении Синявского и Даниэля не было. Это было поведение обычных, хотя и очень мужественных людей в трудных и необычных обстоятельствах.
Огромное общественное значение имело достойное поведение подсудимых на процессе. Они не признали себя виновными, более того, Синявский превратил свое последнее слово в манифест свободы творчества.
Дело Синявского и Даниэля стало первым громким политическим процессом начавшейся брежневской эпохи.
Судьей на процессе был Смирнов, Председатель Верховного суда СССР.
У КГБ не получилось их сломать: они не признали себя виновными, защищали свою литературную, гражданскую и человеческую позицию. Вели они себя достойно не только на допросах и в суде, но и в лагере. Так, например, Синявскому, получившему больший срок (семь лет колонии), почти сразу стали настойчиво предлагать написать просьбу о помиловании. Он не отказывался, но говорил, что не может дать согласие, не обсудив это предложение с Даниэлем (которому дали пять лет лагерей). Но сводить их начальство категорически не хотело.
Если бы Синявский позволил себе принять предложение о помиловании, не посоветовавшись с Даниэлем, он мог выйти на свободу уже в 1967 или 1968 году. Но он себе этого не позволил. И Юлий Даниэль, выйдя на свободу в 1970-м, сам написал просьбу о помиловании Синявского, избавив своего друга от выбора писать или не писать (с точки зрения лагерной морали, политический заключенный, обращающийся к начальству с просьбой о своем помиловании, совершал не очень красивый поступок). В 1971-м Синявский был помилован — за 14 месяцев до конца своего 7-летнего срока.
8 фактов о советских писателях Синявском и Даниэле, которых посадили за печать книг в США
Синявский и Даниэль печатались за границей
Печать советских произведений за рубежом называлась тамиздатом и была довольно распространенным явлением. Во времена оттепели это резко осуждали, но не более. Синявскому и Даниэлю не повезло — когда на них завели дело, к власти уже пришел Брежнев и началось закручивание гаек.
Синявский сотрудничал с КГБ
Жена Синявского потом говорила, что КГБ хотел, чтобы ее муж доносил на свою подругу Элен, потому что она иностранка. Он действительно это делал, но только обговорив с ней, о чем можно говорить, а о чем нет. Сотрудничество с КГБ не спасло его от тюрьмы.
Даниэля судили за повести «Говорит Москва» и «Искупление», а также рассказы «Руки» и «Человек из МИНАПа». В самом известном произведении «Искупление» автор рассуждает, кто виноват в формировании культа личности. Он приходит к выводу, что Сталин, Берия и Рюмин не могли втроем испортить жизнь миллионам советских людей. Даниэль считает, что это на совести всех граждан СССР.
Синявский был обвинен в написании повестей «Суд идет» и «Любимов», статьи «Что такое социалистический реализм». В последней он высмеивает советскую литературу.
По одной из версий, данные о Синявском и Даниэле ЦРУ выдало в обмен на план секретной подводной лодки
Синявского и Даниэля приговорили к лишению свободы
Синявскому дали 7 лет, а Даниэлю — 5.
Общество разделилось на 2 части
Попадись эти молодчики с черной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни!
В поддержку Синявского и Даниэля провели митинг
Люди были возмущены несправедливостью обвинения. Они требовали гласности дела и следования закону. Это был первый послевоенный митинг, прошедший в СССР после войны (спустя 20 лет после ее окончания). В митинге на Пушкинской площади участвовало меньше 100 человек, но именно с него началось советское правозащитное движение.
Фото: Бессмертный барак
Как сложилась судьба Синявского и Даниэля?
В 1991 писателей реабилитировали, но Даниэль об этом не узнал — он умер в 1988.
Дело Даниэля и Синявского
В сентябре 1965-го арестованы писатели Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Впрочем, читатели тамиздата знали их под другими именами: Абрам Терц и Николай Аржак.
В случае многих советских писателей вопрос о том, как произведения оказывались за границей, ещё только предстоит решить. Однако относительно этой истории ответ известен: сочинения Даниэля и Синявского попадали за рубеж благодаря университетской знакомой последнего — дочери французского дипломата.
Вопрос с раскрытием псевдонимов не столь однозначен. Существует несколько версий, ни одну из которых, впрочем, нельзя назвать достаточно аргументированной. К примеру, Владимир Войнович в книге «Автопортрет. Роман моей жизни» рассказывал: «Их долго искали и, наконец, нашли. Нашли, когда возникла необходимость в такой находке. Рассказывали странную вещь, что наша разведка за выдачу авторов будто бы передала ЦРУ (баш на баш) чертежи сверхсекретной подводной лодки. Как выразился один мой знакомый, власть ничего не пожалела, чтоб самой себе набить морду. Арест двух писателей и его последствия стали для Советского Союза таким ударом, который, если сравнивать с боксом, можно назвать нокдауном».
Псевдонимы, кстати, оказались отнюдь не случайными. И Николай Аржак, и Абрам Терц были персонажами одесских блатных песен 1920-х годов: под именем одного фигурировал налётчик, другого — вор.
Арест Синявского и Даниэля стал неожиданным событием как для самих писателей, так и для их друзей и коллег. «Два мордатых сатрапа, со зверским выражением, с двух сторон держали меня за руки. Машина скользила неслышно — как стрела. Всё-таки я не ждал, что это осуществится с такой баснословной скоростью», — двадцать лет спустя вспоминал Андрей Синявский об обстоятельствах ареста. Произошло это среди бела дня на троллейбусной остановке у Никитских ворот. Подобная участь постигла и Юлия Даниэля.
Приговора литераторы, обвинённые в создании и публикации произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй», ждали практически полгода. Писатели не признали себя виновными, однако едва ли их мнение интересовало самый гуманный в мире советский суд. В феврале 1966 года участь Синявского и Даниэля была решена: первого приговорили к семи годам лагерей, второго — к пяти.
Общественность разделилась на два лагеря. Многие считали процесс над писателями противоправным, другие же отмечали, что приговор недостаточно суров. К числу последних, например, относился Михаил Шолохов, которого филолог Иван Толстой в связи с этой ситуацией охарактеризовал как «первобытно-страшного» человека. «Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные 20-е годы, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием… Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни!» — с такими словами выступил лауреат Нобелевской премии.
Оппонировала Шолохову Лидия Чуковская, дочь не менее известного писателя: «А литература сама Вам отомстит за себя, как мстит она всем, кто отступает от налагаемого ею трудного долга. Она приговорит Вас к высшей мере наказания, существующей для художника, — к творческому бесплодию. И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы».
Именно с делом Даниэля и Синявского исследователи связывают зарождение правозащитного движения в Советском Союзе. 5 декабря 1965 года, за два месяца до суда над писателями, на Пушкинской площади, которой впоследствии суждено будет стать одним из диссидентских символов, прошёл Митинг гласности. Мероприятие было приурочено ко дню принятия Конституции СССР. Участники митинга, среди которых были Александр Есенин-Вольпин, Владимир Буковский, Юрий Галансков, выступали за гласность процесса над литераторами и за следование букве закона. Окончилось мероприятие задержанием митингующих.
Андрей Синявский был освобождён досрочно — он провёл в лагере шесть лет. В 1973 году писатель покинул родину. Юлий Даниэль же отбыл срок полностью и после освобождения остался в СССР. В 1991 году писатели были реабилитированы, однако Даниэль этот памятный день не застал — он скончался несколькими годами ранее.
55 лет назад КГБ арестовал писателей Синявского и Даниэля
Юлий Даниэль и Андрей Синявский во время судебного заседания, февраль 1966 года
13 сентября 1965 года сотрудники КГБ арестовали в Москве писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Операции предшествовало их разоблачение. Было установлено, что Синявский и Даниэль под псевдонимами Абрам Терц и Николай Аржак нелегально переправляли свои сочинения на Запад. В этом им помогала дочь военно-морского атташе Франции Элен Пелетье-Замойская. Статьи и произведения советских авторов печатались в Польше, США и других странах, имея определенный успех. Повесть Синявского «Суд идет» была переведена на 24 языка. В белоэмигрантской среде этого писателя окрестили «духовным наследником Достоевского». С позиции СССР труды авторов несли в себе клевету, «осмеивающую советский строй и положения марксизма-ленинизма». Уже после ареста Синявский отрицал антисоветскую направленность своих произведений.
Компетентные органы не могли разоблачить Терца и Аржака в течение многих лет.
Доподлинно неизвестно, что именно привело к раскрытию писателей. На этот счет существует несколько версий. Согласно одной из них, авторов выдал друг Синявского. По другому предположению, СССР договорился с ЦРУ – и оттуда предоставили необходимые КГБ сведения. Как бы то ни было, чекистам удалось достать пересланные на Запад рукописи. Среди наиболее известных творений Даниэля – «Говорит Москва», «Руки», «Искупление», «Человек из Минапа». Он также отрицал антисоветскую направленность своих произведений.
Дело писателей получило широкий резонанс. Против преследования Синявского и Даниэля необычно активно протестовала советская интеллигенция. Митинг гласности на Пушкинской площади в день советской Конституции 5 декабря 1965 года стал первой политической демонстрацией в СССР. В нем приняли участие такие известные впоследствии диссиденты, как Владимир Буковский, Юрий Галансков, Александр Есенин-Вольпин (сын Сергея Есенина). Считается, что процесс Синявского и Даниэля послужил началом широкого диссидентского движения в Советском Союзе. Неравнодушные к судьбе писателей составляли многочисленные открытые письма, противоречащие обвинению. Выражались опасения в повторении сталинских репрессий. Впервые в советской истории отчетливо прозвучали слова «нельзя сажать за книги». В защиту литераторов выступили западные коммунисты.
Обвинительное заключение было составлено 27 января 1966 года.
Синявского и Даниэля привлекли к ответственности по первой части статьи 70 УК РСФСР. Она гласила: «Агитация или пропаганда, проводимая в целях подрыва или ослабления советской власти, либо совершения отдельных особо опасных государственных преступлений, распространение в тех же целях клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй, а равно распространение либо изготовление или хранение в тех же целях литературы такого же содержания – наказывается лишением свободы на срок от шести месяцев до семи лет и с ссылкой на срок от двух до пяти лет, или без ссылки, или ссылкой на срок от двух до пяти лет».
Процесс над писателями начался в помещении Московского областного суда 10 февраля 1966 года. Внутрь пускали по пригласительным именным билетам: на каждое заседание они были разного цвета. В обвинительном заключении было сказано: «В США, Франции, Англии и других капиталистических странах широкое распространение получили произведения так называемого «советского литературного подполья». Империалистическая реакция ищет подрывных методов в области идеологии, чтобы компрометировать советский народ, наше государство, Коммунистическую партию СССР и ее политику. В этих целях используются антисоветские клеветнические произведения подпольных литераторов, которые выдаются враждебной пропагандой за рассказывающие правду о Советском Союзе». Следствие установило, что
Синявский и Даниэль, «занимая по ряду вопросов позицию, враждебную Советскому государству», в 1956 года занялись переправкой за границу своих произведений.
«Государственный пиар вызвал не совсем те результаты, на которые рассчитывала власть: не только за рубежом, но и в СССР начались общественные выступления в защиту арестованных писателей, — указывает исследователь диссидентского движения и самиздата Геннадий Кузовкин. — Дело Синявского и Даниэля (как и за два года до этого дело Иосифа Бродского) поначалу вызвало резонанс в литературных кругах, но вскоре вышло за их пределы. В официальные советские инстанции были направлены десятки индивидуальных и коллективных обращений против преследований по политическим мотивам. И совершенно необычным для советских граждан стал митинг гласности на Пушкинской площади. Одним из ключевых его лозунгов стало требование соблюдать процессуальные нормы: предстоящий процесс над Синявским и Даниэлем не должен быть тайной и безгласной расправой».
Подсудимые не признали вину. Общественные обвинители между тем клеймили писателей позором. Синявского и Даниэля называли «людьми с двойным дном, внутренними эмигрантами», а их произведения – «безвкусицей, пошлятиной и порнографией». Некоторые коллеги «от имени всех писателей» обвиняли их в тягчайшем преступлении и просили суд о суровом наказании. Письмо с ходатайством об освобождении подсудимых подписали 62 деятеля культуры и искусства, среди них – Андрей Тарковский, Илья Эренбург, Корней Чуковский, Булат Окуджава, Вениамин Каверин, Варлам Шаламов, Владимир Войнович и другие. Против Синявского и Даниэля высказывались Сергей Михалков, Константин Симонов, Константин Федин.
Синявского приговорили к семи годам лишения свободы, Даниэля – к пяти.
Леонид Брежнев в своей речи на XXIII съезде КПСС заявил, что осужденные избрали своей специальностью «очернение нашего строя, клевету на наш героический народ».
«Синявский и Даниэль в ореоле мученичества были угнаны в лагеря, но там, хвала Господу, уцелели, выжили. Может, уже не совсем те были лагеря, что в 30-40-е годы, а может, помогало им отсутствие чувства вины – все же не враги они были своему народу, а просто писатели: писатель пишет и должен печататься, а органы тут не при чем», — отмечал писатель Борис Носик.
22 апреля 1966 года «предательскую антисоветскую сущность» Синявского и Даниэля разоблачил с трибуны съезда Компартии писатель Михаил Шолохов. Нобелевский лауреат признался, что ему «стыдно за тех, кто оболгал Родину и облил грязью все самое светлое для нас». По его мнению, если бы «молодчики с черной совестью» попались в 1920-е годы, то приговор получился бы еще более суровым. Применительно к Синявскому и Даниэлю Шолохов также использовал слово «оборотни».
Путем открытых писем, получивших широкое распространение в самиздате, ему ответили Галансков и Лидия Чуковская. Журналист Александр Гинзбург составил из протоколов судебных заседаний и протестных писем сборник «Белая книга». За это его самого арестовали в 1967 году и осудили на пять лет по той же 70-й статье.
В 1971 году Синявского освободили досрочно по инициативе Юрия Андропова. Через два года он уехал во Францию. Даниэль отбыл свой срок полностью и остался в СССР, где печатался анонимно. Он умер в 1988 году.
В 1991-м писателей реабилитировали за отсутствием в их действиях состава преступления.
Синявский скончался в 1997-м и был похоронен под Парижем.
«Процесс Синявского и Даниэля привел к консолидации отдельных протодиссидентских компаний и кружков, протестная риторика стала вбирать в себя идеи права, прав и свобод человека. Именно поэтому историки связывают возникновение в СССР общественного движения в защиту прав человека с событиями вокруг дела двух писателей, которые решились рискнуть личной свободой ради свободы творчества», — резюмирует историк Кузовкин.