Так не доставайся же ты никому откуда фраза
Так не доставайся же ты никому откуда фраза
(Драма в четырех действиях)
Харита Игнатьевна Огудалова, вдова средних лет; одета изящно, но смело и не по летам.
Лариса Дмитриевна, ее дочь, девица; одета богато, но скромно.
Мокий Пармевыч Кнуров, из крупных дельцов последнего времени, пожилой человек, с громадным состоянием.
Василий Данилыч Вожеватов, очень молодой человек, один из представителей богатой торговой фирмы; по костюму европеец.
Юлий Капитоныч Карандышев, молодой человек, небогатый чиновник.
Сергей Сергеич Паратов, блестящий барин, из судохозяев, лет за 30.
Гаврило, клубный буфетчик и содержатель кофейной на бульваре.
Иван, слуга в кофейной.
Действие происходит в настоящее время, в большом городе Бряхимове на Волге. Городской бульвар на высоком берегу Волги, с площадкой перед кофейной; направо от актеров вход в кофейную, налево — деревья; в глубине низкая чугунная решетка, за ней вид на Волгу, на большое пространство: леса, села и проч.; на площадке столы и стулья: один стол на правой стороне, подле кофейной, другой — на левой.
Гаврило стоит в дверях кофейной, Иван приводит в порядок мебель на площадке.
Иван. Никого народу-то нет на бульваре.
Гаврило. По праздникам всегда так. По старине живем: от поздней обедни все к пирогу да ко щам, а потом, после хлеба-соли, семь часов отдых.
Иван. Уж и семь! Часика три-четыре. Хорошее это заведение.
Гаврило. А вот около вечерен проснутся, попьют чайку до третьей тоски…
Иван. До тоски! Об чем тосковать-то?
Гаврило. Посиди за самоваром поплотнее, поглотай часа два кипятку, так узнаешь. После шестого пота она, первая-то тоска, подступает… Расстанутся с чаем и выползут на бульвар раздышаться да разгуляться. Теперь чистая публика гуляет: вон Мокий Парменыч Кнуров проминает себя.
Иван. Он каждое утро бульвар-то меряет взад и вперед, точно по обещанию. И для чего это он себя так утруждает?
Гаврило. Для моциону.
Иван. А моцион-то для чего?
Гаврило. Для аппетиту. А аппетит нужен ему для обеду. Какие обеды-то у него! Разве без моциону такой обед съешь?
Иван. Отчего это он все молчит?
Гаврило. «Молчит»! Чудак ты. Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать? Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь не подолгу от этого от самого; да и не жил бы, кабы не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург да за границу, там ему просторнее.
Иван. А вот Василий Данилыч из-под горы идет. Вот тоже богатый человек, а разговорчив.
Гаврило. Василий Данилыч еще молод; малодушеством занимается; еще мало себя понимает; а в лета войдет, такой же идол будет.
Слева выходит Кнуров и, не обращая внимания на поклоны Гаврилы и Ивана, садится к столу, вынимает из кармана французскую газету и читает. Справа входит Вожеватов.
Вожеватов (почтительно кланяясь). Мокий Парменыч, честь имею кланяться!
Кнуров. А! Василий Данилыч! (Подает руку.) Откуда?
Вожеватов. С пристани. (Садится.)
Гаврило подходит ближе.
Кнуров. Встречали кого-нибудь?
Вожеватов. Встречал, да не встретил. Я вчера от Сергея Сергеича Паратова телеграмму получил. Я у него пароход покупаю.
Гаврило. Не «Ласточку» ли, Василий Данилыч?
Вожеватов. Да, «Ласточку». А что?
Гаврило. Резво бегает, сильный пароход.
Вожеватов. Да вот обманул Сергей Сергеич, не приехал.
Гаврило. Вы их с «Самолетом» ждали, а они, может, на своем приедут, на «Ласточке».
Иван. Василий Данилыч, да вон еще пароход бежит сверху.
Вожеватов. Мало ль их по Волге бегает.
Иван. Это Сергей Сергеич едут.
Вожеватов. Ты думаешь?
Иван. Да похоже, что они-с… Кожухи-то на «Ласточке» больно приметны.
Вожеватов. Разберешь ты кожухи за семь верст!
Иван. За десять разобрать можно-с… Да и ходко идет, сейчас видно, что с хозяином.
Вожеватов. А далеко?
Иван. Из-за острова вышел. Так и выстилает, так и выстилает.
Гаврило. Ты говоришь, выстилает?
Иван. Выстилает. Страсть! Шибче «Самолета» бежит, так и меряет.
Вожеватов (Ивану). Так ты скажи, как приставать станут.
Иван. Слушаю-с… Чай, из пушки выпалят.
Вожеватов. Из какой пушки?
Гаврило. У них тут свои баржи серед Волги на якоре.
Гаврило. Так на барже пушка есть. Когда Сергея Сергеича встречают или провожают, так всегда палят. (Взглянув в сторону за кофейную.) Вон и коляска за ними едет-с, извозчицкая, Чиркова-с! Видно, дали знать Чиркову, что приедут. Сам хозяин, Чирков, на козлах. — Это за ними-с.
Вожеватов. Да почем ты знаешь, что за ними?
Гаврило. Четыре иноходца в ряд, помилуйте, за ними. Для кого же Чирков такую четверню сберет! Ведь это ужасти смотреть… как львы… все четыре на трензелях! А сбруя-то, сбруя-то! — За ними-с.
Иван. И цыган с Чирковым на козлах сидит, в парадном казакине, ремнем перетянут так, что, того и гляди, переломится.
Гаврило. Это за ними-с. Некому больше на такой четверке ездить. Они-с.
Кнуров. С шиком живет Паратов.
Вожеватов. Уж чего другого, а шику довольно.
Кнуров. Дешево пароход-то покупаете?
Вожеватов. Дешево, Мокий Парменыч.
Кнуров. Да, разумеется; а то, что за расчет покупать. Зачем он продает?
Вожеватов. Знать, выгоды не находит.
Кнуров. Конечно, где ж ему! Не барское это дело. Вот вы выгоду найдете, особенно коли дешево-то купите.
Вожеватов. Нам кстати: у нас на низу грузу много.
Кнуров. Не деньги ль понадобились? Он ведь мотоват.
Вожеватов. Его дело. Деньги у нас готовы.
Кнуров. Да, с деньгами можно дела делать, можно. (С улыбкой.) Хорошо тому, Василий Данилыч, у кого денег-то много.
Вожеватов. Дурное ли дело! Вы сами, Мокий Парменыч, это лучше всякого знаете.
Кнуров. Знаю, Василий Данилыч, знаю.
Вожеватов. Не выпьем ли холодненького, Мокий Парменыч?
Кнуров. Что вы, утром-то! Я еще не завтракал.
Вожеватов. Ничего-с. Мне один англичанин — он директор на фабрике — говорил, что от насморка хорошо шампанское натощак пить. А я вчера простудился немного.
Кнуров. Каким образом? Такое тепло стоит.
Вожеватов. Да все им же и простудился-то: холодно очень подали.
Кнуров. Нет, что хорошего; люди посмотрят, скажут: ни свет ни заря — шампанское пьют.
Вожеватов. А чтоб люди чего дурного не сказали, так мы станем чай пить.
Кнуров. Ну, чай — другое дело.
Вожеватов (Гавриле). Гаврило, дай-ка нам чайку моего, понимаешь. Моего!
«Так не доставайся ты никому!» Из какого фильма/пьесы фраза? Кто произнес?
Это «Жестокий романс» по пьесе «Бесприданница».
Людка, а что это за пыспыс?
О это знаменитая фраза Савелия Крамарова из любимого многими фильма СССР
вот теперь порядок.
«Лед тронулся, господа. » — эта крылатая фраза пришла в нашу речь из романа «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова. Эта реплика прозвучала из уст главного героя, мастера афер и махинаций Остапа Бендера во время обсуждения с Кисой Воробьяниновым обшей стоимости драгоценностей мадам Петуховой, спрятанных в стульях.
Эта фраза означает начало какого-то сулящего удачу дела. Так говорят, когда какой-либо давно остановившийся процесс наконец-то сдвинулся в положительном направлении с мертвой точки. Или когда в трудном и нудном деле происходит перелом в лучшую сторону.
Синонимами этого выражения могут служить другие крылатые выражения: «пошло-поехало» или «процесс пошёл».
«А ключи от квартиры где деньги лежат, тебе не дать?»
«Муля, не нервируй меня, купи ребенку мороженное!»»
«Михаил Светлов. цигель. цигель. «
«А вас Штирлиц, я попрошу остаться!»
«Как пройти в библиотеку?»
«Вечером деньги, утром стулья, утром стулья, вечером деньги, но. деньги вперед»
Явление одиннадцатое
Лариса (поднимая голову). Как вы мне противны, кабы вы знали! Зачем вы здесь?
Карандышев. Где же быть мне?
Лариса. Не знаю. Где хотите, только не там, где я.
Карандышев. Вы ошибаетесь, я всегда должен быть при вас, чтобы оберегать вас. И теперь я здесь, чтобы отмстить за ваше оскорбление.
Лариса. Для меня самое тяжкое оскорбление – это ваше покровительство; ни от кого и никаких других оскорблений мне не было.
Карандышев. Уж вы слишком невзыскательны. Кнуров и Вожеватов мечут жеребий, кому вы достанетесь, играют в орлянку – и это не оскорбление? Хороши ваши приятели! Какое уважение к вам! Они не смотрят на вас, как на женщину, как на человека, – человек сам располагает своей судьбой; они смотрят на вас, как на вещь. Ну, если вы вещь, – это другое дело. Вещь, конечно, принадлежит тому, кто ее выиграл, вещь и обижаться не может.
Лариса (глубоко оскорбленная). Вещь… да, вещь! Они правы, я вещь, а не человек. Я сейчас убедилась в том, я испытала себя… я вещь! (С горячностью.) Наконец слово для меня найдено, вы нашли его. Уходите! Прошу вас, оставьте меня!
Карандышев. Оставить вас? Как я вас оставлю, на кого я вас оставлю?
Лариса. Всякая вещь должна иметь хозяина, я пойду к хозяину.
Карандышев (с жаром). Я беру вас, я ваш хозяин. (Хватает ее за руку.)
Лариса (оттолкнув его). О, нет! Каждой веши своя цена есть… Ха, ха, ха… я слишком, слишком дорога для вас.
Карандышев. Что вы говорите! мог ли я ожидать от вас таких бесстыдных слов?
Лариса (со слезами). Уж если быть вещью, так одно, утешение – быть дорогой, очень дорогой. Сослужите мне последнюю службу: подите пошлите ко мне Кнурова.
Карандышев. Что вы, что вы, опомнитесь!
Лариса. Ну, так я сама пойду.
Карандышев. Лариса Дмитриевна! Остановитесь! Я вас прощаю, я все прощаю.
Лариса (с горькой улыбкой). Вы мне прощаете? Благодарю вас. Только я-то себе не прощаю, что вздумала связать судьбу свою с таким ничтожеством, как вы.
Карандышев. Уедемте, уедемте сейчас из этого города, я на все согласен.
Лариса. Поздно. Я вас просила взять меня поскорей из цыганского табора, вы не умели этого сделать; видно, мне жить и умереть в цыганском таборе.
Карандышев. Ну, я вас умоляю, осчастливьте меня.
Лариса. Поздно. Уж теперь у меня перед глазами заблестело золото, засверкали бриллианты.
Карандышев. Я готов на всякую жертву, готов терпеть всякое унижение для вас.
Лариса (с отвращением). Подите, вы слишком мелки, слишком ничтожны для меня.
Карандышев. Скажите же: чем мне заслужить любовь вашу? (Падает на колени.) Я вас люблю, люблю.
Лариса. Лжете. Я любви искала и не нашла. На меня смотрели и смотрят, как на забаву. Никогда никто не старался заглянуть ко мне в душу, ни от кого я не видела сочувствия, не слыхала теплого, сердечного слова. А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла… ее нет на свете… нечего и искать. Я не нашла любви, так буду искать золота. Подите, я вашей быть не могу.
Карандышев (вставая). О, не раскайтесь! (Кладет руку за борт сюртука.) Вы должны быть моей.
Лариса. Чьей ни быть, но не вашей.
Карандышев (запальчиво). Не моей?
Карандышев. Так не доставайся ж ты никому! (Стреляет в нее из пистолета.)
Лариса (хватаясь за грудь). Ах! Благодарю вас! (Опускается на стул.)
Из кофейной выходят Паратов, Кнуров, Вожеватов, Робинзон, Гаврило и Иван.
Так не доставайся же ты никому
— В тот вечер мы приехали домой — у подъезда стоит полиция. Удивились, у нас всегда тихо, поднялись в квартиру, занялись своими делами, я ужин готовила, — рассказывает Дарья, соседка погибшей девушки, их квартира напротив. — Вдруг кто-то закричал так истошно, как будто на улице собаки залаяли. Муж вышел на балкон, возвращается и говорит — соседка кричит, и пошел на площадку. А там уже другая соседка, сверху, выбежала и стучит в квартиру — туда, откуда крики. Через пару минут я вышла посмотреть, что происходит. Дверь в ту квартиру распахнута — ее своим ключом открыла подруга хозяйки. И видно — лежит парень весь в крови! На ступеньках подружка Алены плачет, а сама Алена уже мертвая.
Соседи вызвали скорую помощь и полицию. Истекавшего кровью парня вынесли на носилках — он перерезал себе вены на запястьях, на локтях, на ногах и был буквально на волоске от смерти. «Мой муж помогал вынести его, парень все время просил прощения», — говорит Дарья.
У Алены возможности бороться за жизнь не было.
— Сообщение об обнаружении тела 21-летней девушки в одном из домов Шелехова поступило нам около одиннадцати часов вечера в пятницу, 23 июля, — рассказывает Анна Анищенко, следователь СО по Шелеховскому району СУ СК России по Иркутской области. — Мы выехали на место. Квартира была вся в крови, девушка лежала на спине со множественными колотыми проникающими ранениями. Орудия преступления были на месте — три ножа.
Возможность поговорить с предполагаемым убийцей у следователей появилась только через три дня, когда его вывели из реанимации. В итоге, поговорив со свидетелями и подозреваемым, следователи составили предполагаемую картину произошедшего.
Алена и Алексей встречались 5 лет. Последние полгода, с января до середины июля, жили вместе в квартире Алены. Когда Алексей на время съехал, Алена позвала к себе в поддержку подругу — ей она рассказала, что хочет прекратить отношения, но боится парня. Какие на то были причины, никто не знает.
— Родители с обеих сторон говорят, что ничего не знают о конфликтах пары, утверждают, что он ее никогда не обижал. Тем не менее она сказала подруге, что боится его, — говорит следователь.
В тот вечер Алексей позвонил и предложил поговорить. Договорились встретиться на улице в 21 час. Ключей у Алексея не было, но ему удалось войти в подъезд раньше, чем девушки вышли на улицу. Молодой человек задержал Алену на площадке у двери квартиры, втянул ее назад и захлопнул дверь перед подругой.
Оставшись на лестничной клетке, подружка тут же позвонила в полицию. Сотрудники приехали довольно быстро. Алена вышла на балкон и сказала, что у нее все нормально, не стоит беспокоиться, и экипаж ППС уехал патрулировать улицы. Дальше, по словам подозреваемого, он спросил Алену, что будет с их отношениями, девушка пояснила, что не намерена их продолжать. Видимо, именно в этот момент Алексей озверел — он ушел на кухню якобы за водой, а вернулся с ножом. Алене удалось выскочить на балкон и закричать. Подруга снова бросилась звонить в полицию, а Алексей затащил девушку в комнату, сбил ее с ног и начал наносить удары ножом. Остановить его было некому. На теле Алены насчитали 32 ножевых ранения.
В это время подруга Алены вновь вошла в подъезд и открыла дверь: у нее были ключи от квартиры — и увидела ужасающую картину.
— Подозреваемый признает свою вину, сотрудничает со следствием. Сейчас он находится под домашним арестом — не имеет права покидать дом, пользоваться Интернетом и телефоном. Присмотр за ним осуществляет мать, кроме того, на нем закреплены специальные браслеты, — говорит Анна Валерьевна.
Начитался классики
«Не доставайся же ты никому» — именно этой цитатой из пьесы Александра Островского «Бесприданница» объясняет свое умопомрачение Алексей. Молодой мужчина говорит, что от одной мысли о разлуке потерял контроль над собой. Ему назначена психолого-психиатрическая экспертиза.
Фото автора и из социальных сетей
Бесприданница (Островский А. Н., 1878)
Декорация первого действия. Светлая летняя ночь.
Робинзон с мазиком [бильярдным кием (от итал. mazza).] в руке и Иван (выглядывает из кофейной).
Иван. Мазик-то пожалуйте!
Робинзон. Не отдам. Ты играй со мной! Отчего ты не играешь?
Иван. Да как же играть с вами, когда вы денег не платите!
Робинзон. Я после отдам. Мои деньги у Василья Данилыча, он их увез с собой. Разве ты не веришь?
Иван. Как же вы это с ними на пикник не поехали?
Робинзон. Я заснул; а он не посмел меня беспокоить, будить, ну, и уехал один. Давай играть!
Иван. Нельзя-с, игра не равна: я ставлю деньги, а вы нет; выигрываете — берете, а проигрываете — не отдаете. Ставьте деньги-с!
Робинзон. Что ж, разве мне кредиту нет? Это странно! Я первый город такой вижу; я везде, по всей России все больше в кредит.
Иван. Это я оченно верю-с. Коли спросить чего угодно, мы подадим; знавши Сергея Сергеича и Василья Данилыча, какие они господа, мы обязаны для вас кредит сделать-с; а игра денег требует-с.
Робинзон. Так бы ты и говорил. Возьми мазик и дай мне бутылку… чего бы.
Иван. Портвейн есть недурен-с.
Робинзон. Я ведь дешевого не пью.
Иван. Дорогого подадим-с.
Робинзон. Да вели мне приготовить… знаешь, этого… как оно…
Иван. Дупелей зажарить можно; не прикажете ли?
Робинзон. Да, вот именно дупелей.
Робинзон. Они пошутить захотели надо мной; ну, и прекрасно, и я пошучу над ними. Я с огорчения задолжаю рублей двадцать, пусть расплачиваются. Они думают, что мне общество их очень нужно — ошибаются; мне только бы кредит; а то я и один не соскучусь, я и solo могу разыграть очень веселое. К довершению удовольствия, денег бы занять…
Входит Иван с бутылкой.
Иван (ставит бутылку). Дупеля заказаны-с.
Робинзон. Я здесь театр снимаю.
Иван. Дело хорошее-с.
Робинзон. Не знаю, кому буфет сдать. Твой хозяин не возьмет ли?
Иван. Отчего не взять-с!
Робинзон. Только у меня — чтоб содержать исправно! И, для верности, побольше задатку сейчас же!
Иван. Нет, уж он учен, задатку не дает; его так-то уж двое обманули.
Робинзон. Уж двое? Да, коли уж двое…
Иван. Так третьему не поверит.
Робинзон. Какой народ! Удивляюсь. Везде поспеют; где только можно взять, все уж взято, непочатых мест нет. Ну, не надо, не нуждаюсь я в нем. Ты ему не говори ничего, а то он подумает, что и я хочу обмануть; а я горд.
Робинзон. С пистолетом? Это нехорошо.
Иван. Хмельненьки были; я полагаю, что это у них постепенно пройдет-с. Они по бульвару раза два проходили… да вон и сейчас идут.
Иван. Уж не могу вам сказать. (Уходит.)
Входит Карандышев, Робинзон старается спрятаться за бутылку.
Робинзон, Карандышев, потом Иван.
Карандышев (подходит к Робинзону). Где ваши товарищи, господин Робинзон?
Робинзон. Какие товарищи? У меня нет товарищей.
Карандышев. А те господа, которые обедали у меня с вами вместе?
Робинзон. Какие ж это товарищи! Это так… мимолетное знакомство.
Карандышев. Так не знаете ли, где они теперь?
Робинзон. Не могу сказать, я стараюсь удаляться от этой компании; я человек смирный, знаете ли… семейный…
Карандышев. Вы семейный.
Робинзон. Очень семейный… Для меня тихая семейная жизнь выше всего; а неудовольствие какое или ссора — это Боже сохрани; я люблю и побеседовать, только чтоб разговор умный, учтивый, об искусстве, например… Ну, с благородным человеком, вот как вы, можно и выпить немножко. Не прикажете ли?
Карандышев. Не хочу.
Робинзон. Как угодно. Главное дело, чтобы неприятности не было.
Карандышев. Да вы должны же знать, где они.
Робинзон. Кутят где-нибудь: что ж им больше-то делать!
Карандышев. Говорят, они за Волгу поехали.
Робинзон. Очень может быть.
Карандышев. Вас не звали с собой?
Робинзон. Нет; я человек семейный.
Карандышев. Когда же они воротятся?
Робинзон. Уж это они и сами не знают, я думаю. К утру вернутся.
Робинзон. Может быть, и раньше.
Карандышев. Все-таки надо подождать; мне кой с кем из них объясниться нужно.
Робинзон. Коли ждать, так на пристани; зачем они сюда пойдут! С пристани они прямо домой проедут. Чего им еще? Чай, и так сыты.
Карандышев. Да на какой пристани? Пристаней у нас много.
Робинзон. Да на какой угодно, только не здесь; здесь их не дождетесь.
Карандышев. Ну, хорошо, я пойду на пристань. Прощайте! (Подает руку Робинзону.) Не хотите ли проводить меня?
Робинзон. Нет, помилуйте, я человек семейный.
Накрой мне в комнате и вино перенеси туда!
Иван. В комнате, сударь, душно. Что за неволя!
Робинзон. Нет, мне на воздухе вечером вредно; доктор запретил. Да если этот барин спрашивать будет, так скажи, что меня нет. (Уходит в кофейную.)
Из кофейной выходит Гаврило.
Гаврило. Ты смотрел на Волгу? Не видать наших?
Иван. Должно быть, приехали.
Иван. Да под горой шум, эфиопы загалдели. (Берет со стола бутылку и уходит в кофейную.)
Входит Илья и хор цыган.
Гаврило, Илья, цыгане и цыганки.
Гаврило. Хорошо съездили?
Илья. И, хорошо! Так хорошо, не говори!
Гаврило. Господа веселы?
Илья. Разгулялись, важно разгулялись, дай Бог на здоровье! Сюда идут; всю ночь, гляди, прогуляют.
Гаврило (потирая руки). Так ступайте, усаживайтесь! Женщинам велю чаю подать; а вы к буфету — закусите!
Илья. Старушкам к чаю-то ромку вели — любят.
Илья, цыгане, цыганки, Гаврило уходят в кофейную. Выходят Кнуров и Вожеватов.
Кнуров и Вожеватов.
Кнуров. Кажется, драма начинается.
Кнуров. Я уж у Ларисы Дмитриевны слезки видел.
Вожеватов. Да ведь у них дешевы.
Кнуров. Как хотите, а положение ее незавидное.
Вожеватов. Дело обойдется как-нибудь.
Вожеватов. Карандышев посердится немножко, поломается, сколько ему надо, и опять тот же будет.
Кнуров. Да она-то не та же. Ведь чтоб бросить жениха чуть не накануне свадьбы, надо иметь основание. Вы подумайте: Сергей Сергеич приехал на один день, и она бросает для него жениха, с которым ей жить всю жизнь. Значит, она надежду имеет на Сергея Сергеича; иначе зачем он ей!
Вожеватов. Так вы думаете, что тут не без обмана, что он опять словами поманил ее?
Кнуров. Да непременно. И, должно быть, обещания были определенные и серьезные, а то как бы она поверила человеку, который уж раз обманул ее!
Вожеватов. Мудреного нет; Сергей Сергеич ни над чем не задумается: человек смелый.
Кнуров. Да ведь как ни смел, а миллионную невесту на Ларису Дмитриевну не променяет.
Вожеватов. Еще бы! Что за расчет!
Кнуров. Так посудите, каково ей, бедной!
Вожеватов. Что делать-то! Мы не виноваты, наше дело сторона.
На крыльце кофейной показывается Робинзон.
Кнуров, Вожеватов и Робинзон.
Вожеватов. А, милорд! Что во сне видел?
Робинзон. Богатых дураков; то же, что и наяву вижу.
Вожеватов. Ну, как же ты, бедный умник, здесь время проводишь?
Робинзон. Превосходно! Живу в свое удовольствие и притом в долг, на твой счет. Что может быть лучше!
Вожеватов. Позавидуешь тебе. И долго ты намерен наслаждаться такой приятной жизнью?
Робинзон. Да ты — чудак, я вижу. Ты подумай: какой же мне расчет отказываться от таких прелестей!
Вожеватов. Что-то я не помню: как будто я тебе открытого листа не давал?
Робинзон. Так ты в Париж обещал со мной ехать — разве это не все равно?
Вожеватов. Нет, не все равно. Что я обещал, то исполню; для меня слово — закон, что сказано, то свято. Ты спроси: обманывал ли я кого-нибудь?
Робинзон. А покуда ты сбираешься в Париж, не воздухом же мне питаться?
Вожеватов. Об этом уговору не было. В Париж хоть сейчас.
Робинзон. Теперь поздно; поедем, Вася, завтра.
Вожеватов. Ну, завтра так завтра. Послушай, вот что: поезжай лучше ты один, я тебе прогоны выдам взад и вперед.
Робинзон. Как один? Я дороги не найду?
Робинзон. Послушай, Вася, я по-французски не совсем свободно… Хочу выучиться, да все времени нет.
Вожеватов. Да зачем тебе французский язык?
Робинзон. Как же, в Париже да по-французски не говорить?
Вожеватов. Да и не надо совсем, и никто там не говорит по-французски.
Робинзон. Столица Франции, да чтоб там по-французски не говорили! Что ты меня за дурака, что ли, считаешь?
Вожеватов. Да какая столица! Что ты, в уме ли! О каком Париже ты думаешь? Трактир у нас на площади есть «Париж», вот я куда xoтeл с тобой ехать.
Робинзон. Браво, браво!
Вожеватов. А ты полагал, в настоящий? Хоть бы ты немножко подумал. А еще умным человеком считаешь себя! Ну, зачем я тебя туда возьму, с какой стати? Клетку, что ли, сделать да показывать тебя?
Робинзон. Хорошей ты школы, Вася, хорошей; серьезный из тебя негоциант выйдет.
Вожеватов. Да ничего; я стороной слышал, одобряют.
Кнуров. Василий Данилыч, оставьте его! Мне нужно вам сказать кой-что.
Вожеватов (подходя). Что вам угодно?
Кнуров. Я все думал о Ларисе Дмитриевне. Мне кажется, она теперь находится в таком положении, что нам, близким людям, не только позволительно, но мы даже обязаны принять участие в ее судьбе.
Вожеватов. То есть вы хотите сказать, что теперь представляется удобный случай взять ее с собой в Париж?
Кнуров. Да, пожалуй; если угодно: это одно и то же.
Вожеватов. Так за чем же дело стало? Кто мешает?
Кнуров. Вы мне мешаете, а я вам. Может быть, вы не боитесь соперничества? Я тоже не очень опасаюсь; а все-таки неловко, беспокойно; гораздо лучше, когда поле чисто.
Вожеватов. Отступного я не возьму, Мокий Парменыч!
Кнуров. Зачем отступное? Можно иначе как-нибудь.
Вожеватов. Да вот, лучше всего. (Вынимает из кармана монету и кладет под руку.) Орел или решетка?
Кнуров (в раздумье). Если скажу: орел, так проиграю; орел, конечно, вы. (Решительно.) Решетка.
Вожеватов (поднимая руку). Ваше. Значит, мне одному в Париж ехать. Я не в убытке; расходов меньше.
Кнуров. Только, Василий Данилыч, давши слово, держись; а не давши, крепись! Вы купец, вы должны понимать, что значит слово.
Вожеватов. Вы меня обижаете. Я сам знаю, что такое купеческое слово. Ведь я с вами дело имею, а не с Робинзоном.
Кнуров. Вон Сергей Сергеич идет с Ларисой Дмитриевной! Войдемте в кофейную, не будем им мешать.
Кнуров и Вожеватов уходят в кофейную. Входят Паратов и Лариса.
Паратов, Лариса и Робинзон.
Лариса. Ах, как я устала. Я теряю силы, я насилу взошла на гору. (Садится в глубине сцены на скамейку у решетки.)
Паратов. А, Робинзон! Ну, что ж ты, скоро в Париж едешь?
Робинзон. С кем это? С тобой, ля Серж, куда хочешь; а уж с купцом я не поеду. Нет, с купцами кончено.
Паратов. Будто? Давно ли ты догадался?
Робинзон. Всегда знал. Я всегда за дворян.
Паратов. Это делает тебе честь, Робинзон. Но ты не по времени горд. Применяйся к обстоятельствам, бедный друг мой! Время просвещенных покровителей, время меценатов прошло; теперь торжество буржуазии, теперь искусство на вес золота ценится, в полном смысле наступает золотой век. Но, уж не взыщи, подчас и ваксой напоят, и в бочке с горы, для собственного удовольствия, прокатят — на какого Медичиса нападешь. Не отлучайся, ты мне нужен будешь!
Робинзон. Для тебя в огонь и в воду. (Уходит в кофейную.)
Паратов (Ларисе). Позвольте теперь поблагодарить вас за удовольствие — нет, этого мало, — за счастие, которое вы нам доставили.
Лариса. Нет, нет, Сергей Сергеич, вы мне фраз не говорите! Вы мне скажите только: что я — жена ваша или нет?
Паратов. Прежде всего, Лариса Дмитриевна, вам нужно ехать домой. Поговорить обстоятельно мы еще успеем завтра.
Лариса. Я не поеду домой.
Паратов. Но и здесь оставаться вам нельзя. Прокатиться с нами по Волге днем — это еще можно допустить; но кутить всю ночь в трактире, в центре города, с людьми, известными дурным поведением! Какую пищу вы дадите для разговоров.
Лариса. Что мне за дело до разговоров! С вами я могу быть везде. Вы меня увезли, вы и должны привезти меня домой.
Паратов. Вы поедете на моих лошадях — разве это не все равно?
Лариса. Нет, не все равно. Вы меня увезли от жениха; маменька видела, как мы уехали — она не будет беспокоиться, как бы мы поздно ни возвратились… Она покойна, она уверена в вас, она только будет ждать нас, ждать… чтоб благословить. Я должна или приехать с вами, или совсем не являться домой.
Паратов. Что такое? Что значит: «совсем не являться»? Куда ж деться вам?
Лариса. Для несчастных людей много простора в Божьем мире: вот сад, вот Волга. Здесь на каждом сучке удавиться можно, на Волге — выбирай любое место. Везде утопиться легко, если есть желание да сил достанет.
Паратов. Какая экзальтация! Вам можно жить и должно. Кто откажет вам в любви, в уважении! Да тот же ваш жених: он будет радехонек, если вы опять его приласкаете.
Лариса. Что вы говорите! Я мужа своего, если уж не любить, так хоть уважать должна; а как могу я уважать человека, который равнодушно сносит насмешки и всевозможные оскорбления! Это дело кончено: он для меня не существует. У меня один жених: это вы.
Паратов. Извините, не обижайтесь на мои слова! Но едва ли вы имеете право быть так требовательными ко мне.
Лариса. Что вы говорите! Разве вы забыли? Так я вам опять повторю все сначала. Я год страдала, год не могла забыть вас, жизнь стала для меня пуста; я решилась наконец выйти замуж за Карандышева, чуть не за первого встречного. Я думала, что семейные обязанности наполнят мою жизнь и помирят меня с ней. Явились вы и говорите: «Брось все, я твой». Разве это не право? Я думала, что ваше слово искренне, что я его выстрадала.
Паратов. Все это прекрасно, и обо всем этом мы с вами потолкуем завтра.
Лариса. Нет, сегодня, сейчас.
Паратов. Вы требуете?
В дверях кофейной видны Кнуров и Вожеватов.
Паратов. Извольте. Послушайте, Лариса Дмитриевна! Вы допускаете мгновенное увлечение?
Лариса. Допускаю. Я сама способна увлечься.
Паратов. Нет, я не так выразился; допускаете ли вы, что человек, скованный по рукам и по ногам неразрывными цепями, может так увлечься, что забудет все на свете, забудет и гнетущую его действительность, забудет и свои цепи?
Лариса. Ну, что же! И хорошо, что он забудет.
Паратов. Это душевное состояние очень хорошо, я с вами не спорю; но оно непродолжительно. Угар страстного увлечения скоро проходит, остаются цепи и здравый рассудок, который говорит, что этих цепей разорвать нельзя, что они неразрывны.
Лариса (задумчиво). Неразрывные цепи! (Быстро.) Вы женаты?
Лариса. А всякие другие цепи — не помеха! Будем носить их вместе, я разделю с вами эту ношу, бульшую половину тяжести я возьму на себя.
Паратов (показывая обручальное кольцо). Вот золотые цепи, которыми я скован на всю жизнь.
Лариса. Что же вы молчали? Безбожно, безбожно! (Садится на стул.)
Паратов. Разве я в состоянии был помнить что-нибудь! Я видел вас, и ничего более для меня не существовало.
Лариса. Поглядите на меня!
Паратов смотрит на нее.
«В глазах, как на небе, светло…» Ха, ха, ха! (Истерически смеется.) Подите от меня! Довольно! Я уж сама об себе подумаю. (Опирает голову на руку.)
Кнуров, Вожеватов и Робинзон выходят на крыльцо кофейной.
Паратов, Лариса, Кнуров, Вожеватов и Робинзон.
Паратов (подходя к кофейной). Робинзон, поди сыщи мою коляску! Она тут у бульвара. Ты свезешь Ларису Дмитриевну домой.
Робинзон. Ля Серж! Он тут, он ходит с пистолетом.
Паратов. Так что ж мне за дело!
Робинзон. Он меня убьет.
Паратов. Ну вот, велика важность! Исполняй, что приказывают! Без рассуждений! Я этого не люблю, Робинзон.
Робинзон. Я тебе говорю: как он увидит меня с ней вместе, он меня убьет.
Паратов. Убьет он тебя или нет — это еще неизвестно; а вот если ты не исполнишь сейчас же того, что я тебе приказываю, так я тебя убью уж наверное! (Уходит в кофейную.)
Робинзон (грозя кулаком). О варвары, разбойники! Ну, попал я в компанию! (Уходит.)
Вожеватов подходит к Ларисе.
Лариса (взглянув на Вожеватова). Вася, я погибаю!
Вожеватов. Лариса Дмитриевна, голубушка моя! Что делать-то! Ничего не поделаешь.
Лариса. Вася, мы с тобой с детства знакомы, почти родные; что мне делать — научи!
Вожеватов. Лариса Дмитриевна, уважаю я вас и рад бы… я ничего не могу. Верьте моему слову!
Лариса. Да я ничего и не требую от тебя, я прошу только пожалеть меня. Ну, хоть поплачь со мной вместе!
Вожеватов. Не могу, ничего не могу.
Лариса. И у тебя тоже цепи?
Вожеватов. Кандалы, Лариса Дмитриевна.
Вожеватов. Честное купеческое слово. (Отходит в кофейную.)
Кнуров (подходит к Ларисе). Лариса Дмитриевна, выслушайте меня и не обижайтесь! У меня и в помышлении нет вас обидеть. Я только желаю вам добра и счастия, чего вы вполне заслуживаете. Не угодно ли вам ехать со мной в Париж, на выставку?
Лариса отрицательно качает головой.
И полное обеспечение на всю жизнь?
Стыда не бойтесь, осуждений не будет. Есть границы, за которые осуждение не переходит; я могу предложить вам такое громадное содержание, что самые злые критики чужой нравственности должны будут замолчать и разинуть рты от удивления.
Лариса поворачивает голову в другую сторону.
Я бы ни на одну минуту не задумался предложить вам руку, но я женат.
Вы расстроены, я не смею торопить вас ответом. Подумайте! Если вам будет угодно благосклонно принять мое предложение, известите меня; и с той минуты я сделаюсь вашим самым преданным слугой и самым точным исполнителем всех ваших желаний и даже капризов, как бы они странны и дороги ни были. Для меня невозможного мало. (Почтительно кланяется и уходит в кофейную.)
Входят Робинзон и Карандышев.
Лариса, Робинзон и Карандышев.
Карандышев. Вы говорите, что вам велено отвезти ее домой?
Робинзон. Да-с, велено.
Карандышев. И вы говорили, что они оскорбили ее?
Робинзон. Уж чего еще хуже, чего обиднее?
Карандышев. Она сама виновата: ее поступок заслуживал наказания. Я ей говорил, что это за люди; наконец она сама могла, она имела время заметить разницу между мной и ими. Да, она виновата, но судить ее, кроме меня, никто не имеет права, а тем более оскорблять. Это уж мое дело; прощу я ее или нет; но защитником ее я обязан явиться. У ней нет ни братьев, ни близких; один я, только один я обязан вступиться за нее и наказать оскорбителей. Где она?
Робинзон. Она здесь была. Вот она!
Карандышев. При нашем объяснении посторонних не должно быть; вы будете лишний. Оставьте нас!
Робинзон. С величайшим удовольствием. Я скажу, что вам сдал Ларису Дмитриевну. Честь имею кланяться. (Уходит в кофейную.)
Карандышев подходит к столу и садится против Ларисы.
Лариса и Карандышев.
Лариса (поднимая голову). Как вы мне противны, кабы вы знали! Зачем вы здесь?
Карандышев. Где же быть мне?
Лариса. Не знаю. Где хотите, только не там, где я.
Карандышев. Вы ошибаетесь, я всегда должен быть при вас, чтобы оберегать вас. И теперь я здесь, чтобы отмстить за ваше оскорбление!
Лариса. Для меня самое тяжкое оскорбление — это ваше покровительство; ни от кого и никаких других оскорблений мне не было.
Карандышев. Уж вы слишком невзыскательны. Кнуров и Вожеватов мечут жребий, кому вы достанетесь, играют в орлянку — и это не оскорбление? Хороши ваши приятели! Какое уважение к вам! Они не смотрят на вас, как на женщину, как на человека, — человек сам располагает своей судьбой; они смотрят на вас как на вещь. Ну, если вы вещь, это другое дело. Вещь, конечно, принадлежит тому, кто ее выиграл, вещь и обижаться не может.
Лариса (глубоко оскорбленная). Вещь… да, вещь. Они правы, я вещь, а не человек. Я сейчас убедилась в том, я испытала себя… я вещь! (С горячностью.) Наконец слово для меня найдено, вы нашли его. Уходите! Прошу вас, оставьте меня!
Карандышев. Оставить вас? Как я вас оставлю, на кого я вас оставлю?
Лариса. Всякая вещь должна иметь хозяина, я пойду к хозяину.
Карандышев (с жаром). Я беру вас, я ваш хозяин. (Хватает ее за руку.)
Лариса (оттолкнув его). О нет! Каждой вещи своя цена есть… Ха, ха, ха… я слишком, слишком дорога для вас.
Карандышев. Что вы говорите! Мог ли я ожидать от вас таких бесстыдных слов?
Лариса (со слезами.) Уж если быть вещью, так одно утешение — быть дорогой, очень дорогой. Сослужите мне последнюю службу: подите пошлите ко мне Кнурова.
Карандышев. Что вы, что вы, опомнитесь!
Лариса. Ну, так я сама пойду.
Карандышев. Лариса Дмитриевна! Остановитесь! Я вас прощаю, я все прощаю!
Лариса (с горькой улыбкой). Вы мне прощаете? Благодарю вас. Только я-то себе не прощаю, что вздумала связать судьбу свою с таким ничтожеством, как вы.
Карандышев. Уедемте, уедемте сейчас из этого города, я на все согласен.
Лариса. Поздно. Я вас просила взять меня поскорей из цыганского табора, вы не умели этого сделать; видно, мне жить и умереть в цыганском таборе.
Карандышев. Ну, я вас умоляю, осчастливьте меня!
Лариса. Поздно. Уж теперь у меня перед глазами заблестело золото, засверкали бриллианты.
Карандышев. Я готов на всякую жертву, готов терпеть всякое унижение для вас.
Лариса (с отвращением). Подите, вы слишком мелки, слишком ничтожны для меня.
Карандышев. Скажите же: чем мне заслужить любовь вашу? (Падает на колени.) Я вас люблю, люблю.
Лариса. Лжете. Я любви искала и не нашла. На меня смотрели и смотрят, как на забаву. Никогда никто не постарался заглянуть ко мне в душу, ни от кого я не видела сочувствия, не слыхала теплого, сердечного слова. А ведь так жить холодно. Я не виновата, я искала любви и не нашла… ее нет на свете… нечего и искать. Я не нашла любви, так буду искать золота. Подите, я вашей быть не могу.
Карандышев (вставая). О, не раскайтесь! (Кладет руку за борт сюртука.) Вы должны быть моей.
Лариса. Чьей ни быть, но не вашей!
Карандышев (запальчиво). Не моей?
Карандышев. Так не доставайся ж ты никому! (Стреляет в нее из пистолета.)
Лариса (хватаясь за грудь). Ах! Благодарю вас! (Опускается на стул.)
Из кофейной выходят Паратов, Кнуров, Вожеватов, Робинзон, Гаврило и Иван.
Лариса, Карандышев, Паратов, Кнуров, Вожеватов, Робинзон, Гаврило и Иван.
Все. Что такое, что такое?
Лариса. Это я сама… Никто не виноват, никто… Это я сама.
За сценой цыгане запевают песню.
Паратов. Велите замолчать! Велите замолчать!
Лариса (постепенно слабеющим голосом). Нет, нет, зачем. Пусть веселятся, кому весело… Я не хочу мешать никому! Живите, живите все! Вам надо жить, а мне надо… умереть… Я ни на кого не жалуюсь, ни на кого не обижаюсь… вы все хорошие люди… я вас всех… всех люблю. (Посылает поцелуй.)