Так скоро может быть покинуть должен я о степь унылая простор твой необъятный
Так скоро может быть покинуть должен я о степь унылая простор твой необъятный
Как тяжело смотреть на сумрачные лица
Семьи, где издавна господствует разлад.
Отчизну я люблю глубоко и желаю
Всей полнотой души цвести и крепнуть ей,
Но к племенам чужим вражды я не питаю,
Ей места нет в душе незлобивой моей.
Рассказ о подвигах на поле грозной битвы
Восторгом пламенным мне не волнует кровь;
И к небесам я шлю горячие молитвы,
Чтоб низошла в сердца озлобленных любовь.
Чтоб миновали дни тревог, ожесточенья,
Чтоб, позабыв вражду и ненависть свою,
Покорные Христа высокому ученью,
Все племена слились в единую семью!
Перед тобой лежит широкий новый путь.
Прими же мой привет, не громкий, но сердечный;
Да будет, как была, твоя согрета грудь
Любовью к ближнему, любовью к правде вечной.
Да не утратишь ты в борьбе со злом упорной
Всего, чем нынче так душа твоя полна,
И веры и любви светильник животворный
Да не зальет в тебе житейская волна.
Подъяв чело, иди бестрепетной стопою;
Иди, храня в душе свой чистый идеал,
На слезы страждущих ответствуя слезою
И ободряя тех, в борьбе кто духом пал.
И если в старости, в раздумья час печальный,
Ты скажешь: в мире я оставил добрый след,
И встретить я могу спокойно миг прощальный,
Ты будешь счастлив, друг: иного счастья нет!
Так скоро, может быть, покинуть должен я,
О степь унылая, простор твой необъятный;
Но вместо радости зачем душа моя
Полна какою-то тоскою непонятнойe
Жалею ль я чегоe Или в краю ином
«Грядущее сулит мне мало утешеньяe
И побреду я вновь знакомым мне путем,
Путем забот, печалей и лишенья.
Как часто у судьбы я допросить хотел,
Какую пристань мне она готовит…
Зачем неравный бой достался мне в удел,
Зачем она. моим надеждам прекословитe
Ответа не было. Напрасно я искал,
Куда б усталою приникнуть головою…
Не видно пристани… И счастья идеал
Уж я давно зову ребяческой мечтою.
Но пусть без радостей мои проходят дни…
Когда б осталось мне отрадное сознанье,
Что к благу ближнего направлены они,
Я б заглушил в себе безумное роптанье;
Но нет, еще ничьих не утирал я слез
И сердца голосу был часто непослушен;
Я утешения несчастным не принес,
И слаб я был, и горд, и малодушен.
И жаль мне, что я жизнь покину без следа,
Как покидаю край печального изгнанья,
Что ни единый друг от сердца никогда
Не сжал руки моей в минуту расставанья.
Между маем и ноябрем 1856
Дни скорби и тревог, дни горького сомненья,
Тоски болезненной и безотрадных дум,
Когда ж минуетеe Иль тщетно возрожденья
Так страстно сердце ждет, так сильно жаждет умe
Не вижу я вокруг отрадного рассвета;
Повсюду ночь да ночь, куда ни бросишь взор.
Исчезли без следа мои младые лета,
Как в зимних небесах сверкнувший метеор.
Как мало радостей они мне подарили,
Как скоро светлые рассеялись мечты!
Морозы ранние безжалостно побили
Беспечной юности любимые цветы.
И чистых помыслов, и жарких упований
На жизненном пути растратил много я;
Но средь неравных битв, средь тяжких испытаний
Что ж обрела взамен всех грез душа мояe
Увы! лишь жалкое в себе разуверенье
Да убеждение в бесплодности борьбы,
Да мысль, что ни одно правдивое стремленье
Ждать не должно себе пощады от судьбы.
И даже ты моим призывам изменила,
Друзей свободная и шумная семья!
Привета братского живительная сила
Мне не врачует дух в тревогах бытия.
Но пусть ничем душа больная не согрета,
А с жизнью все-таки расстаться было б жаль,
Еще невольно взор с надеждой смотрит вдаль.
Не говорите, что напрасно,
Не говорите, что напрасно,
Что для бесплодной лишь борьбы
Стремлений чистых и прекрасных
Дано вам столько от судьбы.
Что всё, чем полно сердце ныне,
Подавит жизни тяжкий гнет;
Что всё растратится в пустыне,
Что дать могло бы цвет и плод.
К чему напрасные сомненья!
Идите смелою стопой;
Вы не из тех, в ком увлеченья
С летами гаснет жар святой.
Пусть дух изведает страданье,
В борьбе пусть будет закален;
И из горнила испытанья
И чист и крепок выйдет он.
Храните ж чистые химеры
Души возвышенной своей,
И животворный пламень веры
Пусть до конца не гаснет в ней!
О, если б знали вы, друзья моей весны,
О, если б знали вы, друзья моей весны,
Прекрасных грез моих, порывов благородных,
Какой мучительной тоской отравлены
Проходят дни мои в волнениях бесплодных!
Былое предо мной как призрак восстает,
И тайный голос мне твердит укор правдивый;
Зарыл я в землю сам, — зарыл, как раб ленивый.
Душе была дана любовь от бога в дар,
И отличать дано добро от зла уменье;
На что же тратил я священный сердца жар,
Упорно ль к цели шел во имя убежденьяe
Я заключал не раз со злом постыдный мир
И пренебрег труда спасительной дорогой,
Не простирал руки тому, кто наг и сир,
И оставался глух к призывам правды строгой.
О, больно, больно мне. Скорбит душа моя,
Казнит меня палач неумолимый — совесть;
И в книге прошлого с стыдом читаю я
Погибшей без следа, бесплодной жизни повесть.
ЛИСТОК ИЗ ДНЕВНИКА
Elle etait de се monde ou les plus belles choses
Ont le pire destin,
Et, rose, elle a vecu ce que vivent les roses,
участь, и, роза, она прожила столько, сколько живут розы, — одно утро
Средь жизни будничной, ее тревог докучных,
Незримых, тайных битв, с той жизнью неразлучных,
Воспоминание лелею я одно,
И сладко так душе и горестно оно.
Судьбы игрушкой быть куда плохая доля!
Так мудрено ль, что злость мне волновала грудь
И что казался мне невыносим мой путьe
Хоть город тот, что мне покинуть предстояло,
Для сердца моего и не был мил нимало,
Но привыкает скоро русский человек:
Где месяц проживет, как будто прожил век,
Притом же иногда меж чопорных педантов,
Меж сплетниц набожных, самодовольных франтов,
Заброшено судьбой, как перл в песке морском,
Так скоро может быть покинуть должен я о степь унылая простор твой необъятный
Алексей Николаевич Плещеев
Полное собрание стихотворений
М. Поляков. Поэзия А. Н. Плещеева
Александр Блок в октябре 1908 года в статье «Вечера „искусств“» писал: «На днях один писатель (не моего поколения) рассказывал мне о прежних литературных вечерах: бывали они очень редко и всегда отличались особой торжественностью… Но почему потрясали сердца: Майков со своей сухой и изящной декламацией, Полонский с торжественно протянутой и романтически дрожащей рукой в грязной белой перчатке, Плещеев в серебряных сединах, зовущий „вперед без страха и сомненья“? Да потому, говорил мне писатель, что они как бы напоминали о чем-то, будили какие-то уснувшие струны, вызывали к жизни высокие и благородные чувства. Разве есть теперь что-нибудь подобное, разве может быть?»[1]
Значение писателя в жизни своего времени не всегда соответствует масштабам его таланта и важности его вклада в развитие отечественной литературы. Нередко в истории поэзии мы видим, как, хотя бы и неполные, ответы на жгучие вопросы придают силу голосу художника. В не меньшей степени действуют на читателей жизнь и характер писателя, его личное обаяние, его убеждения и искренность. Именно таким был поэтический облик А. Н. Плещеева.
Мысль о значении гражданского начала в поэзии у Блока пробудила воспоминание о Плещееве. И действительно, симпатичная фигура поэта-революционера до конца дней его вызывала в молодом поколении горячее сочувствие. Участие Плещеева в революционном движении определило в равной мере и основные мотивы и особенности его произведений, и его личную судьбу. В день сорокалетнего юбилея Плещеев получил множество поздравлений, и среди них были письма участников революционного движения и революционно настроенной молодежи. Так, студент-художник восторженно отмечал как удивительный для годов реакции «славный малопонятный подвиг» служения поэта под «одним и тем же знаменем».[2]
Характерно также и то, что для реакционной печати и царского правительства Плещеев до конца дней своих оставался живым воплощением революционных настроений русского народа. Недаром в день его смерти газетам было запрещено печатать какое бы то ни было «панегирическое слово покойному поэту».[3]
Стихотворения А. Н. Плещеева – поэтическая биография лучших людей 40-60-х годов прошлого века, для которых неизменными оставались революционные идеалы. В этом смысле поэзия петрашевца неотделима от истории русской демократической поэзии и истории освободительной борьбы второй половины XIX столетия. Плещеев оценил и понял значение новых поколений русских революционеров и в течение весьма длинного жизненного и творческого пути стремился ответить на поставленные ходом общественного развития вопросы – именно поэтому его влияние на современность было так велико.
Алексей Николаевич Плещеев родился 22 ноября 1825 года в Костроме. Отец его, Николай Сергеевич, потомок старинного и известного в истории России дворянского рода, служил при олонецком, вологодском и архангельском губернаторах. Детство поэта прошло в Нижнем Новгороде, куда был переведен его отец. Получив отличное домашнее образование, он в 1839 году был, по желанию матери, определен в школу гвардейских подпрапорщиков в Петербурге. Будущему поэту довелось здесь столкнуться с отупляющей и развращающей атмосферой николаевской военщины, которая навсегда поселила в его душе «самую искреннюю антипатию» (письмо к В. Д. Дандевилю от 24 мая 1855 года).[4] Через полтора года он ушел из школы. В 1843 году будущий поэт поступил на восточный факультет Петербургского университета, в котором пробыл до лета 1845 года. Одновременно с ним здесь учились Н. Спешнев, А. Ханыков, Д. Ахшарумов и др. В этом кругу товарищей, большинство которых позже войдет в общество Петрашевского, складывались литературные и политические интересы Плещеева. Знаменательно, что приблизительно в то же время начинается поэтическая деятельность многих будущих участников кружка Петрашевского: Салтыкова-Щедрина, Пальма, Дурова и др. Именно в это «невыгодное для поэтов» (по выражению Некрасова) время в печати появились первые стихотворения А. Н. Плещеева. В февральском номере «Современника» за 1844 год он напечатал стихотворение «Ночные думы». Издатель «Современника» и ректор Петербургского университета П. А. Плетнев писал Я. К- Гроту 16 марта 1844 года: «Видел ты в „Современнике“ стихи с подписью А. П-в? Я узнал, что это наш студент еще 1-го курса Плещеев. У него виден талант. Я его призывал к себе и обласкал его. Он идет по восточному отделению, живет с матерью, у которой он единственный сын, и в университет перешел из школы гвардейских подпрапорщиков, не чувствуя расположения к ратной жизни».[5] Вскоре обнаружилось идейное расхождение Плещеева с «Современником», которое сам же Плетнев объяснил влиянием идей Белинского или, как пишет он, «доктрины Краевского». Белинскому принадлежит важная роль в становлении политических и литературных взглядов Плещеева-студента. В своих статьях поэт с горячим чувством вспоминал о значении статей Белинского в его время, «когда с каким-то лихорадочным нетерпением ожидалась публикой каждая книжка журнала, где писал Белинский. Сильнее билось сердце молодого поколения в ответ на его могучий, страстный, энергический голос, говоривший о любви к истине, науке и человечеству, беспощадно преследовавший все низкое, противное достоинству человека – в жизни, и все ложное, напыщенное, риторическое – в искусстве». И затем он так определял роль Белинского в судьбе своего поколения: «Сколько людей обязаны ему своим развитием; скольких научил он сознательно смотреть на окружающую их действительность, скольким помог уразуметь всю пошлость и уродливость некоторых ее явлений, вопреки воспитанию, приучившему рабски склонять перед этими явлениями голову…»[6]
Отрицание пошлости и уродливости тогдашнего общества, демократические и социалистические идеи – таков один из итогов студенческого периода. Недаром летом 1845 года он покинул университет и в письме к П. А. Плетневу объяснил свой уход неудовлетворенностью университетским курсом и желанием «посвятить себя наукам живым… близким к жизни и, следовательно, к интересам нашего времени…».[7] Среди этих наук он называет далеко не случайно историю и политическую экономию. Этот перелом в настроениях Плещеева привел его также к отказу от сотрудничества в благонамеренном (донекрасовском) «Современнике». В том же 1845 году он попытался забрать у Плетнева под благовидным предлогом свои стихотворения, объясняя это тем, что их нельзя печатать без «значительных поправок и изменений».[8]
Видимо, этим объясняется его переход с 1845 года в другие издания – «Репертуар и Пантеон» и «Иллюстрацию». Во всяком случае, характерно, что в 1844 году он напечатал в «Современнике» 13 стихотворений, в 1845 году – два, а в 1846-м появилось только одно – «На память», с датою –1844 год. С начала 1845 года Плещеев, по существу, прекратил участие в журнале Плетнева. Этим же объясняется и то обстоятельство, что стихотворения, опубликованные в «Современнике» в 1845–1846 годах, он вновь напечатал в других органах, а некоторые появляются одновременно в «Современнике» и «Репертуаре и Пантеоне». Во многом меняется и сам характер его поэтической деятельности.
Крайне знаменателен тот факт, что уход из «Современника» и университета совпадает с возникновением тайного общества Петрашевского. Общность литературных и философско-политических интересов сближает Плещеева с Н. В. Ханыковым, П. В. Веревкиным, И. М. Дебу, М. В. Петрашевским, братьями Майковыми, Милютиными и др. Из них и составилось в 1845 году тайное общество Петрашевского. Плещеев принадлежал к числу наиболее видных участников «пятниц» (или, как их называли участники, – «комитетов» или «сходок») Петрашевского.[9] Он был посетителем «пятниц» с момента их возникновения, то есть с начала 1845 года. Вместе с Ханыковым, Баласогло, Дуровым, Вл. Милютиным, Салтыковым, Спешневым, Энгельсоном Плещеев входил в основное ядро этого политического общества уже в 1845–1846 годах. Кроме того, он был связан и с другими кругами оппозиционно настроенной интеллигенции Петербурга. В числе его знакомых были братья Бекетовы, в доме которых также «слышался негодующий благородный порыв против угнетения и несправедливости».[10] Здесь он сдружился с рано погибшим критиком Валерьяном Майковым и Ф. М. Достоевским. Весной 1846 года Плещеев познакомил Ф. Достоевского с Петрашевским.[11] Осенью 1848 года по почину Плещеева и Достоевского возник особый кружок С. Ф. Дурова, А. И. Пальма и Плещеева. В полицейской сводке сказано: «Григорьев отозвался, что они имели характер политический».[12] По показаниям А. Н. Барановского, зимою 1846–1847 года в рассказывании различных антиправительственных анекдотов «отличались преимущественно Петрашевский и Плещеев».[13]
В степи — Плещеев Алексей
Так скоро, может быть, покинуть должен я,
О степь унылая, простор твой необъятный;
Но вместо радости зачем душа моя
Полна какою-то тоскою непонятной?
Жалею ль я чего? Или в краю ином
«Грядущее сулит мне мало утешенья?
И побреду я вновь знакомым мне путем,
Путем забот, печалей и лишенья.
Как часто у судьбы я допросить хотел,
Какую пристань мне она готовит…
Зачем неравный бой достался мне в удел,
Зачем она. моим надеждам прекословит?
Ответа не было. Напрасно я искал,
Куда б усталою приникнуть головою…
Не видно пристани… И счастья идеал
Уж я давно зову ребяческой мечтою.
Но пусть без радостей мои проходят дни…
Когда б осталось мне отрадное сознанье,
Что к благу ближнего направлены они,
Я б заглушил в себе безумное роптанье;
Но нет, еще ничьих не утирал я слез
И сердца голосу был часто непослушен;
Я утешения несчастным не принес,
И слаб я был, и горд, и малодушен.
И жаль мне, что я жизнь покину без следа,
Как покидаю край печального изгнанья,
Что ни единый друг от сердца никогда
Не сжал руки моей в минуту расставанья.
Между маем и ноябрем 1856
Анализ стихотворения «В степи» Плещеева Алексея
Боль души – этим чувством пронизано каждое слово произведения Алексея Плещеева. В произведении «В степи» описана вся жизнь человека: годы детства, юности, отрочества. Годы вдали от родного дома, от такой близкой и родной степи, которую автор вынужденно покинул в ожидании будущего: «Так скоро, может быть, покинуть должен я О, степь унылая, простор твой необъятный…» Он искал новую пристань с надеждой, а получил обратное «Зачем неравный бой достался мне в удел, Зачем она моим надеждам прекословит?» В тоске по родным просторам, страдающий от одиночества автор задается бесконечными вопросами и ищет ответ. Но его никто дать не может, кроме него самого.
Плещеев смело признается в своих слабостях «Но нет, еще не чьих не утирал я слез И сердца голосу был часто непослушен; Я утешения несчастным не принес, И слаб я был, и горд, и малодушен». Он умирает в одиночестве. Вся его жизнь прошла мимо него, не оставив после себя даже след…
Жизненное, актуальное на все времена произведение, не смотря на то, что было написано в середине девятнадцатого века.
Ссыльный поэт и друг губернатора
Прошлое Оренбурга в чём-то похоже на становление США, том смысле, что и в наш удалённый от столиц город и, в так называемый «новый свет», приличные люди редко приезжали по собственной воле. В 1849 году в один из батальонов Оренбургского отдельного корпуса был зачислен рядовым двадцатичетырёхлетний Алексей Плещеев. Но молодой человек забрался на задворки Российской империи вовсе не за поэтическими впечатлениями, а был сослан в наказание за принадлежность к революционному кружку Петрашевского. В Оренбурге ему пришлось сполна хлебнуть невзгод муштры и прелестей царской казармы. В 1853 году он даже принял участие в военной экспедиции, на взятие крепости Ак-мечеть, под началом генерал-губернатора Перовского. Ранимая душа поэта с трудом выживала в условиях грубой казармы, но уволиться с военной службы Плещееву удалось лишь в 1856 году, когда он поступил на должность столоначальника оренбургской пограничной комиссии. Несмотря на тёмное революционное прошлое Плещеев, по оренбургским меркам, был завидным женихом. И в 1857 году надзиратель соляного рудника в Илецкой защите Руднев с удовольствие выдал за ссыльного свою дочь и не прогадал, потому что уже через год опальный зять получил наконец разрешение жить в столицах и укатил в Москву вместе с молодой женой, где тут же возобновил активную литературную деятельность. Под небом оренбургским стихи рождались довольно редко. И тем не менее перед отъездом Плещеев пишет такие строки:
Так скоро, может быть, покинуть должен я,
О, степь унылая, простор твой необъятный.
Но вместо радости, зачем душа моя полна
Полна какою-то тоскою непонятной.
Но уж о чём не сожалел поэт, так это о тогдашнем светском оренбургском обществе, о котором писал в 1856 году, а как будто вчера:
И возвратился вновь я в скучный город свой,
И встретился с давно знакомую толпой.
Всё тех же увидал я чопорных педантов,
Нелепых остряков, честолюбивых франтов;
Прибавилось ещё немного новых лиц;
Перед злотым тельцом лежат, как прежде, ниц,
Всё те же ссоры, сплетни и интриги;
В почёте карты всё, и всё в опале книги!
Так скоро может быть покинуть должен я о степь унылая простор твой необъятный
Павел Беседин запись закреплена
Так скоро, может быть, покинуть должен
я,
О степь унылая, простор твой
необъятный;
Но вместо радости зачем душа моя
Полна какою-то тоскою непонятной?
Жалею ль я чего? Или в краю ином
«Грядущее сулит мне мало утешенья?
И побреду я вновь знакомым мне путем,
Путем забот, печалей и лишенья.
Как часто у судьбы я допросить хотел,
Какую пристань мне она готовит…
Зачем неравный бой достался мне в удел,
Зачем она. моим надеждам прекословит?
Ответа не было. Напрасно я искал,
Куда б усталою приникнуть головою…
Не видно пристани… И счастья идеал
Уж я давно зову ребяческой мечтою.
Но пусть без радостей мои проходят
дни…
Когда б осталось мне отрадное сознанье,
Что к благу ближнего направлены они,
Я б заглушил в себе безумное роптанье;
Но нет, еще ничьих не утирал я слез
И сердца голосу был часто непослушен;
Я утешения несчастным не принес,
И слаб я был, и горд, и малодушен.
И жаль мне, что я жизнь покину без
следа,
Как покидаю край печального изгнанья,
Что ни единый друг от сердца никогда
Не сжал руки моей в минуту расставанья.