Так вот оно море горит бирюзой
Так вот оно море горит бирюзой
Надсон С. Я. Стихотворения
Имя Семена Яковлевича Надсона (1862–1887), некогда шумевшее на стогнах и градах русской литературы 80-х годов, мало известно сегодняшнему читателю. Между тем среди современников популярность Надсона была баснословной. Ее размеры можно представить даже по статистическим сведениям, касающимся издания его сборника «Стихотворения». Впервые он вышел в марте 1885, года у А. С. Суворина тиражом 600 экземпляров.: Пуская книгу в свет, поэт волновался за ее судьбу. «Боюсь, — писал он А. Н. Плещееву, — чтобы моя книга не Легла могильной плитой на всю мою литературную деятельность…»[1] Опасения оказались напрасными: успех книги превзошел самые смелые ожидания, тираж разошелся в три месяца. Уже в январе 1886 года у Суворина выходит второе издание тиражом 1000 экземпляров, в марте следует третье[2]. Четвертое и пятое издания, последние из подготовленных самим поэтом, выходят после смерти Надсона в феврале 1887 года. С них начинается бум, издания и тиражи растут непрерывно: август 1887-го — шестое тиражом 2400, октябрь 1887-го — седьмое тиражом 6000, март 1888-го — восьмое издание тем же тиражом, январь 1889-го — девятое, июнь 1890-го — десятое издание, январь 1892-го — одиннадцатое и так далее[3]. Всего до января 1917 года в свет было выпущено двадцать девять изданий сборника, последнее из которых имело огромный для того времени тираж — 10 000. По завещанию Надсона все доходы за это издание перешли в собственность Литературного фонда. К 1892 году Накопления составили 38 486 рублей. С. А. Венгеров имел основания отметить «…небывалый успех Надсона, равного которому нет в истории русской поэзии (в таком количестве до истечения срока литературной собственности не расходились ни Пушкин, ни Лермонтов, ни Кольцов, ни Некрасов)»[4]. Еще более разительная картина предстанет перед нами, если к сказанному добавить мнение П. П. Перцова, что многие «…приобретают Пушкина и Лермонтова лишь как „интеллигентную“ подробность домашней обстановки [..] Надсона покупают только чтобы читать»[5]. Но при всей грандиозности недолог был этот триумф. Уже в 1895 году, через несколько лет после смерти Надсона, В. Я. Брюсов, делавший тогда первые шаги на литературном поприще, писал: «При жизни стихотворения Надсона имели выдающийся успех, после смерти появляются уже 13-м изданием, но насколько гонимый и осмеиваемый Фет благодаря таланту все же займет великое место в русской поэзии, настолько единодушно прославляемый Надсон будет безнадежно забыт ближайшим поколением»[6]. Слова Брюсова оказались пророческими, и хотя популярность Надсона продолжала расти вширь, следующее литературное поколение подвергает его творчество полному переосмыслению. «Поучительнейшим литературным недоразумением» назовет Надсона Блок[7]. А уже в советское время, говоря о задачах, которые стоят перед «Библиотекой поэта», М. Горький сформулирует их так: «История роста, развития русской поэзии XIX века, начиная, скажем, от Державина до Некрасова, причины ее снижения и упадка от Некрасова до Надсона, причины формального возрождения стиха в самом конце XIX века и в начале XX века…»[8] Надсон оказывается в этом ряду предвестником упадка гражданской поэзии, — таковы метаморфозы популярности. И все же, несмотря на это, его творчество связано неразрывными узами с эпохой, о которой Блок скажет позднее:
Лирика Надсона должна восприниматься сегодняшним читателем как неотъемлемая часть духовной атмосферы тех далеких лет. «А не хотите ли ключ эпохи, — писал О. Мандельштам о сборнике стихов Надсона, — книгу, раскалившуюся от прикосновений, книгу, которая ни за что не хотела умирать и в узком гробу 90-х годов лежала как живая, книгу, листы которой преждевременно пожелтели, от чтенья ли, от солнца ли дачных скамеек, чья первая страница являет черты юноши с вдохновенным зачесом волос, черты, ставшие иконой? Вглядываясь в лицо вечного юноши — Надсона, я изумляюсь одновременно настоящей огненностью этих черт и совершенной их невыразительностью, почти деревянной простотой. Не такова ли вся книга? Не такова ли эпоха?»[9] Теснейшее переплетение «книги» и «эпохи» заставляет нас пристальнее вглядеться как в творчество Надсона, так и в его судьбу.
Все без исключения биографы Надсона начинали со слов об его трагической судьбе. Но необходимо дать ясный отчет, что значит в данном случае «трагическая». Было ли в жизни Надсона хоть что-нибудь подобное тому, что испытал в своей жизни М. Горький или кто-нибудь из писателей-разночинцев, обреченных с первых шагов бороться за существование, выпадали ли на его долю жизненные невзгоды, сопоставимые с теми, что пришлось пережить П. Ф. Якубовичу, поэту-народнику, за плечами которого были и заключение в Петропавловской крепости, и Акатуйские рудники? Подобных испытаний в жизни Надсона не было, хотя назвать ее счастливой также вряд ли возможно.
Родился Надсон 14 (26) декабря 1862 года. «История моего рода до моего появления на свет, — писал он в автобиографии, — для меня — область, очень мало известная. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало» (с. 3). Сведения об отце были столь смутными потому, что он умер в лечебнице для душевнобольных, когда мальчику не исполнилось и двух лет. Сестра Надсона, Анна Яковлевна, была моложе на полтора года и родилась уже после смерти отца. Родственники со стороны отца не принимали участия в судьбе детей; их дальнейшая жизнь связана с родней со стороны матери. Антонина Степановна происходила из состоятельной дворянской семьи Мамонтовых (до революции фамилия Писалась как Мамантовы). Родня была не слишком довольна ее браком, и это наложило некоторый отпечаток на отношение к будущему поэту.
Так вот оно море горит бирюзой
Так вот оно, море. Горит бирюзой,
Жемчужною пеной сверкает.
На влажную отмель волна за волной
Тревожно и тяжко взбегает…
Взгляни, он живет, этот зыбкий хрусталь,
Он стонет, грозит, негодует…
А даль-то какая. О, как эта даль
Усталые взоры чарует!
Сын края метелей, туманов и вьюг,
Сын хмурой и бледной природы,
Как пылко, как жадно я рвался на юг,
К вам, мерно шумящие воды.
Комментариев нет
Похожие цитаты
Сегодня день смерти этого поэта, прожившего 24 года. (26) декабря 1862, 19 (31) января 1887,
Ах, довольно и лжи и мечтаний!
Ах, довольно и лжи и мечтаний!
Ты ответь мне, презренья ко мне не тая:
Для кого эти стоны страданий,
Эта скорбная песня моя?
Да, я пальцем не двинул — я лишь говорил,
Пусть то истины были слова,
Пусть я в них, как сумел, перелил,
Как я свято любил,
Как горела в работе за мир голова,
Но что пользы от них? Кто слыхал их — забыл.
Ты любви, как злобы, детски испугалась…
Я пришел к тебе с открытою душою,
Истомленный скорбью, злобой и недугом,
И сказал тебе я: «Будь моей сестрою,
Будь моей заботой, радостью и другом.
Мы одно с тобою любим с колыбели
И одной с тобою молимся святыне, —
О, пойдем же вместе к лучезарной цели,
Вместе в людном мире, как в глухой пустыне!»
И в твоих очах прочел я те же грезы:
Ты, как я, ждала участья и привета,
Ты, как я, в груди таить устала слезы
От докучных взоров суетного света;
Но на зов мой, полный теплого доверья,
… показать весь текст …
Мы спорили долго — до слез напряженья…
Мы спорили долго — до слез напряженья…
Мы были все в сборе и были одни;
А тяжкие думы, тоска и сомненья
Измучили всех нас в последние дни…
Здесь, в нашем кругу, на свободное слово
Никто самовластно цепей не ковал,
И слово лилось и звучало сурово,
И каждый из нас, говоря, отдыхал…
Но странно: собратья по общим стремленьям
И спутники в жизни на общем пути, —
С каким недоверьем, с каким озлобленьем
Друг в друге врага мы старались найти.
Не то же ли чувство нас всех согревало —
… показать весь текст …
Так вот оно море горит бирюзой
Сегодня день смерти этого поэта, прожившего 24 года. (26) декабря 1862, 19 (31) января 1887,
Ах, довольно и лжи и мечтаний!
Ах, довольно и лжи и мечтаний!
Ты ответь мне, презренья ко мне не тая:
Для кого эти стоны страданий,
Эта скорбная песня моя?
Да, я пальцем не двинул — я лишь говорил,
Пусть то истины были слова,
Пусть я в них, как сумел, перелил,
Как я свято любил,
Как горела в работе за мир голова,
Но что пользы от них? Кто слыхал их — забыл.
Мы спорили долго — до слез напряженья…
Мы спорили долго — до слез напряженья…
Мы были все в сборе и были одни;
А тяжкие думы, тоска и сомненья
Измучили всех нас в последние дни…
Здесь, в нашем кругу, на свободное слово
Никто самовластно цепей не ковал,
И слово лилось и звучало сурово,
И каждый из нас, говоря, отдыхал…
Но странно: собратья по общим стремленьям
И спутники в жизни на общем пути, —
С каким недоверьем, с каким озлобленьем
Друг в друге врага мы старались найти.
Не то же ли чувство нас всех согревало —
… показать весь текст …
У моря
Так вот оно, море. Горит бирюзой,
Жемчужною пеной сверкает.
На влажную отмель волна за волной
Тревожно и тяжко взбегает…
Взгляни, он живет, этот зыбкий хрусталь,
Он стонет, грозит, негодует…
А даль-то какая. О, как эта даль
Усталые взоры чарует!
Сын края метелей, туманов и вьюг,
Сын хмурой и бледной природы,
Как пылко, как жадно я рвался на юг,
К вам, мерно шумящие воды.
Любви, одной любви! Как нищий подаянья,
Как странник, на пути застигнутый грозой,
У крова чуждого молящий состраданья,
Так я молю любви с тревогой и тоской.
Ты любви, как злобы, детски испугалась…
Я пришел к тебе с открытою душою,
Истомленный скорбью, злобой и недугом,
И сказал тебе я: «Будь моей сестрою,
Будь моей заботой, радостью и другом.
Мы одно с тобою любим с колыбели
И одной с тобою молимся святыне, —
О, пойдем же вместе к лучезарной цели,
Вместе в людном мире, как в глухой пустыне!»
И в твоих очах прочел я те же грезы:
Ты, как я, ждала участья и привета,
Ты, как я, в груди таить устала слезы
От докучных взоров суетного света;
Но на зов мой, полный теплого доверья,
… показать весь текст …
Только утро любви хорошо: хороши
Только первые, робкие речи,
Трепет девственно-чистой, стыдливой души,
Недомолвки и беглые встречи,
Перекрестных намеков и взглядов игра,
То надежда, то ревность слепая;
Незабвенная, полная счастья пора,
На земле — наслаждения рая.
Поцелуй — первый шаг к охлажденью: мечта
И возможной и близкою стала;
С поцелуем роняет венок чистота,
И кумир низведен с пьедестала;
Голос сердца чуть слышен, зато говорит
Голос крови и мысль опьяняет:
… показать весь текст …
Нет, не стыдно любить и не страшно любить!
Как светло, как отрадно живётся,
Если смог ты в подругу свою перелить
Всё, чем грудь твоя дышит и бьётся.
Сколько лживых фраз, надуто-либеральных,
Сколько пёстрых партий, мелких вожаков,
Личных обличений, колкостей журнальных,
Маленьких торжеств и маленьких божков.
Сколько самолюбий глубоко задето,
Сколько уст клевещет, жалит и шипит, —
И вокруг, как прежде, сумрак без просвета,
И, как прежде, жизнь и душит и томит.
А вопрос так прост: отдайся всей душою
На служенье братьям, позабудь себя
И иди вперёд, светя перед толпою,
Поднимая павших, веря и любя.
Не гонись за шумом быстрого успеха,
Не меняй на лавр сурового креста,
… показать весь текст …
ЦВЕТЫ
Я шел к тебе… На землю упадал
Осенний мрак, холодный и дождливый…
Огромный город глухо рокотал,
Шумя своей толпою суетливой;
Загадочно чернел простор реки
С безжизненно-недвижными судами,
И вдоль домов ночные огоньки
Бежали в мглу блестящими цепями…
Я шел к тебе, измучен трудным днем,
С усталостью на сердце и во взоре,
Чтоб отдохнуть перед твоим огнем
И позабыться в тихом разговоре;
Мне грезился твой теплый уголок,
… показать весь текст …
БобрМудр.ru
Лучшая площадка для вопросов про отношения между близкими людьми, родственниками, друзьями, коллегами.
«Темно грядущее… Пытливый ум людской…»
Темно грядущее… Пытливый ум людской
Пред тайною его бессильно замирает:
Кто скажет — день ли там мерцает золотой
Иль новая гроза зарницами играет?
…
Напрасно человек в смятеньи и тоске
Грядущие века пытливо вопрошает.
Кто понял этот свет, блеснувший вдалеке, —
Заря ли там зажглась, зарница ли мерцает?
В тихой пристани
На берег радостный выносит
Мою ладью девятый вал.
Пушкин
Вот наш старый с колоннами серенький дом,
С красной крышей, с массивным балконом.
Барский сад на просторе разросся кругом,
И поля, утопая во мраке ночном,
С потемневшим слились небосклоном.
По полям, извиваясь блестящей струей,
Льется речка студеной волною,
И беседка, одетая сочной листвой,
Наклонясь над лазурной ее глубиной,
… показать весь текст …
Как мало прожито — как много пережито!
Надежды светлые, и юность, и любовь…
И всё оплакано… осмеяно… забыто,
Погребено — и не воскреснет вновь!
Я рос тебе чужим, отверженный народ,
И не тебе я пел в минуты вдохновенья.
Твоих преданий мир, твоей печали гнёт
Мне чужд, как и твои ученья.
И если б ты, как встарь, был счастлив
и силён,
И если б не был ты унижен целым светом —
Иным стремлением согрет и увлечён,
Я б не пришёл к тебе с приветом.
Но в наши дни, когда под бременем скорбей
Ты гнёшь чело своё и тщетно ждёшь
спасенья,
… показать весь текст …
Давно в груди моей молчит негодованье
Давно в груди моей молчит негодованье.
Как в юности, не рвусь безумно я на бой.
В заветный идеал поблекло упованье,
И, отдаленных гроз заслышав громыханье,
Я рад, когда они проходят стороной.
Их много грудь о грудь я встретил, не бледнея.
Я прежде не искал, — я гордо ждал побед.
Но ближе мой закат — и сердце холоднее,
И встречному теперь я бросить рад скорее
Не дерзкий зов на бой, а ласковый привет.
Я неба на земле искать устал… Сомненья
Затмили тучею мечты минувших дней.
… показать весь текст …
Внизу, воздвигнуты толпою,
Тельцы минутные стоят
И золотою мишурою
Людей обманчиво манят;
За этот призрак идеалов
… показать весь текст …
Есть страны, где люди от века не знают
Ни вьюг, ни сыпучих снегов;
Там только нетающим снегом сверкают
Вершины гранитных хребтов —
Цветы там душистее, звезды крупнее,
Светлей и нарядней весна,
И ярче там перья у птиц, и теплее
Там дышит морская волна —
В такой-то стране ароматною ночью,
При шепоте лавров и роз
Свершилось желанное чудо воочью:
Родился Младенец Христос.
Бедный ребенок, — она некрасива!
То-то и в школе и дома она
Так несмела, так всегда молчалива,
Так не по-детски тиха и грустна!
Зло над тобою судьба подшутила:
Острою мыслью и чуткой душой
Щедро дурнушку она наделила, —
Не наделила одним — красотой…
Ах, красота — это страшная сила.
А море пело о своем… Художник Черненко Валерий Александрович
А море пело о своем… Художник Черненко Валерий Александрович.
А море пело о своем… Художник Черненко Валерий Александрович.
Так вот оно, море. Горит бирюзой,
Жемчужною пеной сверкает!
На влажную отмель волна за волной
Тревожно и тяжко взбегает…
Взгляни, он живет, этот зыбкий хрусталь,
Он стонет, грозит, негодует…
А даль-то какая. О, как эта даль
Усталые взоры чарует!
Сын края метелей, туманов и вьюг,
Сын хмурой и бледной природы,
Как пылко, как жадно я рвался на юг,
К вам, мерно шумящие воды.
Страна проживания: Украина
Город: Днепропетровск
Валерий Черненко родился в Москве в 1963 году в семье потомственных моряков. С детства увлекался рисованием, судомоделизмом и коллекционированием уменьшенных копий морских судов. Его отец – моряк, служил на Дальнем Востоке. Там всё свободное от учёбы время Валерий проводил на берегу океана, под впечатлением от этой красоты писал этюды. Окончил Художественную школу во Владивостоке. Затем Государственный академический институт живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Е. Репина в Санкт-Петербурге.
По-настоящему влюблённый в морскую стихию, имеющий глубокие знания в истории парусного судостроения и получивший престижное академическое образование В. Черненко рано проявил себя как талантливый художник-маринист. Его работы сразу стали привлекать внимание ценителей живописи и любителей моря. Так по приглашению Средиземноморского Морского Общества он несколько лет работал в Италии, где изучал технику работы старых мастеров-живописцев, совершенствуя своё мастерство.
Валерий Черненко художник-маринист романтического направления. Поэтому в его работах, наряду с реальными видами, есть пейзажи, не являющиеся подлинным отражением моря, скал, замков, а отражением эмоционального наполнения этих объектов. Так в его работах мы видим образы, словно сошедшие со страниц приключенческих романов, ожившие под кистью талантливого художника. Это и мотивы дальних странствий, когда впереди неведомые земли, ещё не открытые, необитаемые острова, но манящие своей нетронутой красотой, загадками, а может и сокровищами; и мотивы противостояния человека и мощи стихии, во всей своей первозданной красоте, штормовой ветер, рифы и бушующее море. И мотивы величественных руин, гротов, напоминающих о легендарной Атлантиде. Так же мотивы возвращения домой, когда луч маяка указывает путникам дорогу к родным берегам и идиллические, умиротворяющие картины замков и бухт, в закатной или рассветной дымке, и солнечные пристани с яркими торговыми судами, заморскими товарами и рыбацкими лодками.
Когда так много позади
Всего, в особенности — горя,
Поддержки чьей-нибудь не жди,
Сядь в поезд, высадись у моря.
Оно обширнее. Оно
И глубже. Это превосходство —
Не слишком радостное. Но
Уж если чувствовать сиротство,
То лучше в тех местах, чей вид
Волнует, нежели язвит.
Проведи рукой – засветится,
Словно звезды в небесах.
Где еще такое встретится,
Кроме как в красивых снах?
Пусть не верят люди глупые
В сказку из соленых волн,
Пусть всю жизнь проводят с лупою,
Изучая свой планктон.
Только я-то точно видела
В ночку лунную одну:
Ангел с неба темно-синего
Звезды сыпал в глубину.
Если хочешь, ладонью тронь.
Море — это живой огонь.
Море — это купель без дна,
Сон из яви и явь из сна.
Море — это дыханье сфер,
Если любишь — любовь без мер,
Если хочешь дойти до звезд —
Меж землею и небом мост.
Море — это уснувший гром,
Сплав из вечности с серебром,
Мир где время бежит легко
Прямо в сердце живой рекой.
От черты до черты вода…
Век бы слушать, придя сюда,
Как поет глубиной у ног
Грудь, в которой смеется бог.
Кто видел море — тот сюда вернётся,
Оно магнит и красная строка.
Оно владеет сердцем флотоводца
И сердцем рядового моряка.
Оно чарует жителя степного,
Оно пленяет гостя из лесов.
Оно всегда отзывчиво и ново,-
И все секреты прячет на засов!
Оно меня, как цепью приковало
Мажорной, многобалловой волной.
И я хочу сплошную кипень вала
Как сувенир, на память взять с собой
И ото всей души землепроходца
Я утверждаю истину одну:
Кто видел море — тот сюда вернётся,
Не глядя на чины и седину.
Окунаюсь в пену волн,
Погружаюсь в тишину.
Звезд на небе миллион,
Я возьму себе одну.
Растворю ее в воде,
Золотых пылинок взвесь.
Их не встретишь ты нигде,
Только летом, только в море,
Только ночью, только здесь.
Море – в бессильном покое,
Образ движенья исчез.
Море – как будто литое
Зеркало ясных небес.
Камни, в дремоте тяжелой,
Берег, в томительном сне,
Грезят – о дерзкой, веселой,
Сладко-соленой волне.
Мне хочется с тем, кто рискует,
Уйти в голубую страну,
Туда, где дельфины танцуют,
Хвостом разрубая волну.
Туда, где нет страха и горя,
Где царствует вечно весна,
Где только бескрайнее море
Да неба голубизна.
Прекрасны вечерние тени
В загадочной этой стране,
И лунной дорожки ступени
Спускаются к тихой волне.
Здесь лишь буревестники стонут
Когда налетает гроза,
И манят в любовь, словно в омут,
Печальных русалок глаза…
Морская даль во мгле туманной;
Там парус тонет, как в дыму,
А волны в злобе постоянной
Бегут к прибрежью моему.
Из них одной, избранной мною,
Навстречу пристально гляжу
И за грядой ее крутою
До камня влажного слежу.
К ней чайка плавная спустилась, —
Не дрогнет острое крыло.
Но вот громада докатилась,
Тяжеловесна, как стекло;
Плеснула в каменную стену,
Вот звонко грянет на плиту —
А уж подкинутую пену
Разбрызнул ветер на лету
Луна уже покинула утёсы,
Прозрачным море золотом полно,
И пьют друзья на лодке остроносой,
Не торопясь, горячее вино.
Смотря, как тучи лёгкие проходят
Сквозь лунный столб, что в море отражён,
Одни из них мечтательно находят,
Что это поезд богдыханских жён;
Другие верят — это к рощам рая
Уходят тени набожных людей;
А третьи с ними спорят, утверждая,
Что это караваны лебедей.
Вечер нежный. Сумрак важный.
Гул за гулом. Вал за валом.
И в лицо нам ветер влажный
Бьет соленым покрывалом.
Все погасло. Все смешалось.
Волны берегом хмелели.
В нас вошла слепая радость —
И сердца отяжелели.
Оглушил нас хаос темный,
Одурманил воздух пьяный,
Убаюкал хор огромный:
Флейты, лютни и тимпаны…
Солнце и звёзды в твоей глубине,
Солнце и звёзды вверху, на просторе.
Вечное море,
Дай мне и солнцу и звёздам отдаться вдвойне.
Сумрак ночей и улыбку зари
Дай отразить в успокоенном взоре.
Вечное море,
Детское горе моё усыпи, залечи, раствори.
Влей в это сердце живую струю,
Дай отдохнуть от терпения — в споре.
Вечное море,
В мощные воды твои свой беспомощный дух предаю!
Надсон Семен Яковлевич — стихи 6
Надсон Семен Яковлевич
Полное собрание стихотворений — VI
СТАРЫЙ ДОМ
Посвящается А. Я. Надсон
Как уцелел ты здесь, деревянный старый дом,
Одноэтажный дом, убогий и невидный?
Чертоги и дворцы, стоящие кругом,
Глядят в лицо твое с брезгливостью обидной:
Им стыдно за тебя… Твой простодушный вид
И странен и смешон в семье их франтоватой.
И им как будто жаль, что солнце золотит
Равно своим лучом красу их карьятид
И твой фасад с его недавнею заплатой.
Взгляни: прильнув к тебе гранитною стеной,
Но высясь над тобой, как над цветком стыдливым,
Дуб высится в лесу косматой головой, —
Стоит гигант-дворец в величьи горделивом.
На строй колонн его лег мраморный портал;
Смеясь, из ниш глядят амуры, как живые;
А там, за окнами, — там роскошь пышных зал,
Цветы, и зеркала, и ткани дорогие.
Как чудно он хорош, твой чопорный сосед,
Когда румяная, как дева молодая,
Вечерняя заря коралловый отсвет
Бросает на него, в лазури угасая!
Как чудно ой хорош и в тихий час ночной,
Весь, сверху донизу осыпанный огнями,
Гремящий музыкой, наполненный толпой,
Манящий издали зеркальными дверями…
А ты. Глубокой мглой окутан, как плащом,
Ты крепко спишь у ног блистательной громады;
И лишь одно окно трепещет огоньком,
Неверным огоньком полуночной лампады.
Под шум чужих пиров ненарушим твой сон;
Ты равнодушен к ним, ты полон мглой обычной,
И кажется, что ты лишь чудом занесен
Из дремлющей глуши в водоворот столичный.
В минуты унынья, борьбы и ненастья…
В минуты унынья, борьбы и ненастья,
За дружбу и свет ободряющих слов,
Всю душу, не знавшую с детства участья,
Отдать, как ребенок, я страстно готов.
Под ласку их в сердце смолкают тревоги
И снова в нем вера сияет тепло,
И тернии трудной и знойной дороги,
Как свежие розы, ласкают чело.
И рад я страданью за то, что страданье
Сказалось любовью, — и в силах опять
Я песнью моею людское сознанье
К свободе, к любви и к труду пробуждать.
Но ласки иной, беззаветней, нежнее,
Чем братская ласка, — у жизни порой
Прошу я всей страстью и волей моею,
С надеждою робкой и жгучей тоской…
Чу, кричит буревестник. Крепи паруса!
Чу, кричит буревестник. Крепи паруса!
И грозна, и окутана мглою,
Буря гневным челом уперлась в небеса
И на волны ступила пятою.
В ризе туч, опоясана беглым огнем
Ярких молний вкруг мощного стана,
Грозно сыплет она свой рокочущий гром
На свинцовый простор океана.
Как прекрасен и грозен немой ее лик!
Как сильны ее черные крылья!
Будь же, путник, как враг твой, бесстрашно
велик.
Когда вокруг меня сдвигается теснее…
Когда вокруг меня сдвигается теснее
Гнетущий круг борьбы, сомнений и невзгод,
И громче слышится мне голос фарисея,
И стон страдающих внятней меня зовет;
Когда с смирением, как нищий подаянья,
Я о любви молю — и нахожу кругом
Злорадный смех слепца над святостью страданья,
Глумленье пошлости над светом и добром, —
Я мир вдвойне люблю, и не огонь презренья,
Не малодушный гнев мою волнует кровь,
А пламенный порыв святого сожаленья,
Святая, чистая, прекрасная любовь.
Мне жалко их, больных, окованных цепями,
Враждой безжалостной озлобленных людей…
Снова лунная ночь, только лунная ночь на чужбине…
Снова лунная ночь, только лунная ночь на чужбине.
Весь облит серебром потонувший в тумане залив;
Синих гор полукруг наклонился к цветущей долине,
И чуть дышит листва кипарисов, и пальм, и олив.
Я ушел бы бродить, — и бродить и дышать ароматом,
Я б на взморье ушел, где волна за волною шумит,
Где спускается берег кремнистым, сверкающим скатом
И жемчужная пена каменья его серебрит;
Да не тянет меня красота этой чудной природы,
Не зовет эта даль, не пьянит этот воздух морской,
И, как узник в тюрьме жаждет света и жаждет свободы,
Так я жажду отчизны, отчизны моей дорогой!
9 (21) января 1885
Ницца
Жалко стройных кипарисов…
Жалко стройных кипарисов —
Как они зазеленели!
Для чего, дитя, к их веткам
Привязала ты качели?
Не ломай душистых веток,
Отнеси качель к обрыву,
На акацию густую
И на пыльную оливу.
Там и море будет видно:
Чуть доска твоя качнется,
А оно тебе сквозь зелень
В блеске солнца засмеется,
С белым парусом в тумане,
С белой чайкой, в даль летящей,
С белой пеною, каймою
Вдоль по берегу лежащей.
Умерла моя муза. Недолго она…
Умерла моя муза. Недолго она
Озаряла мои одинокие дни;
Облетели цветы, догорели огни,
Непроглядная ночь, как могила, темна.
Тщетно в сердце, уставшем от мук и тревог,
Исцеляющих звуков я жадно ищу:
Он растоптан и смят, мой душистый венок,
Я без песни борюсь и без песни грущу.
А в былые года сколько тайн и чудес
Совершалось в убогой каморке моей:
Захочу — и сверкающий купол небес
Надо мной развернется в потоках лучей,
И раскинется даль серебристых озер,
И блеснут колоннады роскошных дворцов,
И подымут в лазурь свой зубчатый узор
Снеговые вершины гранитных хребтов.
А теперь — я один… Неприютно, темно
Опустевший мой угол в глаза мне глядит;
Словно черная птица, пугливо в окно
Непогодная полночь крылами стучит…
Мрамор пышных дворцов разлетелся в туман
Величавые горы рассыпались в прах —
И истерзано сердце от скорби и рай,
И бессильные слезы сверкают в очах.
Умерла моя муза. Недолго она
Озаряла мои одинокие дни;
Облетели цветы, догорели огни,
Непроглядная ночь, как могила, темна.
У МОРЯ
Так вот оно, море. Горит бирюзой,
Жемчужною пеной сверкает.
На влажную отмель волна за волной
Тревожно и тяжко взбегает…
Взгляни, он живет, этот зыбкий хрусталь,
Он стонет, грозит, негодует…
А даль-то какая. О, как эта даль
Усталые взоры чарует!
Сын края метелей, туманов и вьюг,
Сын хмурой и бледной природы,
Как пылко, как жадно я рвался на юг,
К вам, мерно шумящие воды.
Первая половина 1885
Закралась в угол мой тайком…
Закралась в угол мой тайком,
Мои бумаги раскидала,
Тут росчерк сделала пером,
Там чей-то профиль набросала;
К моим стихам чужой куплет
Приписан беглою рукою,
А бедный, пышный мой букет
Ощипан будто саранчою.
Разбой, грабеж. Я не нашел
На месте ничего: всё сбито,
Как будто ливень здесь прошел
Неудержимо и сердито.
Открыты двери на балкон,
Газетный лист к кровати свеян…
О, как ты нагло оскорблен,
Мой мирный труд, и как осмеян!
А только встретимся, — сейчас
Польются звонко извиненья:
«Простите, — я была у вас…
Хотела книгу взять для чтенья…
Да трудно что-то и читать:
Жара… брожу почти без чувства….
А вы к себе. творить. мечтать.
О бедный труженик искусства!»
И ждет, склонив лукавый взгляд,
Грозы сурового ответа, —
А на груди еще дрожат
Цветы из моего букета.
Первая половина 1885
Кипит веселье карнавала!
Кипит веселье карнавала!
На мостовой, на площадях,
(Везде земля, как после бала,
В кокардах, лентах и цветах.
Bataille des fleurs. <*>Летят букеты…
<* Битва цветов (франц.). — Ред.>
Не молкнет хлопанье бичей, —
Тут тамбурин, там кастаньеты…
Огонь улыбок, блеск очей…
А вот и ты, моя смуглянка, —
В толпе, шумящей как поток,
Вся разгоревшись, как вакханка,
Ты мне бросаешь твой цветок.
Благодарю, — ты им спугнула
Больную мысль: под смех и крик,
Под эхо пушечного гула
Я был далеко в этот миг.
Я был на родине печальной,
Под снежным дремлющей ковром;
И видел я в деревне дальней
Знакомый пруд, забытый дом,
В саду под инеем березы,
Двора разрушенный забор…
А здесь — здесь солнце, зелень, розы
И моря ласковый простор.
О, пусть и я хоть раз мгновенью
Отдамся всей моей душой.
Вот снова в светлом отдаленьи
Мне улыбнулся образ твой.
Из-под венка лукавым взглядом
В толпу ты смотришь… я готов,
Я жду, — и чуть сошлись мы рядом,
Как хлынул свежий дождь цветов!
Первая половина 1885
Шипя, взвилась змеей сигнальная ракета…
Шипя, взвилась змеей сигнальная ракета,
И целый дождь огней пролился в вышину;
Вот яркая волна пурпурового света
Ворвалась в нежную, лазурную волну.
Вот мечут искрами колеса золотые,
И под водой пруда и в сумраке аллей
Блестят, звено к звену, гирлянды огневые
Мгновенно вспыхнувших несчетных фонарей.
Весь озарился сад; в причудливом сияньи
Мелькают статуи, как будто смущены,
Что дерзкая толпа в крикливом ликованьи
Спугнула с их очей полуночные сны.
Клубами вьется дым… Гремит, не умолкая,
Зовущий, томный вальс. А в ясных небесах,
Свой вечный, гордый путь над миром совершая
Плывет немая ночь в серебряных лучах…
Плывет немая ночь и, полная презренья,
Глядит, как в глубине, зияющей под ней,
Бессильный человек, ничтожный раб мгновенья,
Пытается затмить лучи ее огней…
Первая половина 1885
СТРАНИЧКА ПРОШЛОГО
Вчера, старинный хлам от скуки разбирая,
Я бегло перечел забытый мой дневник.
О детство светлое, о юность золотая,
Как показался свеж мне чудный ваш язык!
Толпою поднялись знакомые виденья,
И из поблекших строк отрывочных листов
Повеяли мне вновь былые впечатленья,
Раздался вновь аккорд замолкших голосов.
Я вспомнил и о вас. Мы целыми годами
Теперь не видимся: у вас своя семья,
А я, — я, как челнок, подхваченный волнами,
Судьбою занесен в далекие края;
Скитаюсь здесь и там, бесстрастно наблюдаю,
Брожу у чуждых скал, внемлю чужим волнам
И тихой грезою порою улетаю
Под сень родных лесов, к покинутым полям.
Но что бы ни было, а я надеюсь свято,
Что счастье наконец столкнет нас с вами вновь.
Вы так мне дороги! Я отдал вам когда-то
Впервые грудь мою согревшую любовь…
Однако день за днем спокойно уходил,
А подвига свершить мне всё не удавалось…
Уж август наступал и тихо золотил
Поля, и сад, и лес… Печально обнажалась
Густая глушь его. Короче стали дни,
По зорям над ручьем туманы колыхались,
И падающих звезд мгновенные огни
Всё чаще в небесах, как искры, загорались…
Угрюмая пора! Она вдвойне тяжка
Тому, кому грозят, как тесные вериги,
В бездушном городе вседневная тоска
И школьной мудростью напичканные книги.
Однажды — это был бесцветный, мутный день —
Я по саду бродил. Вдруг предо мной мелькнула
Полувоздушная, знакомая мне тень
И в смутном сумраке беседки потонула…
То были вы, — да, вы. Я сразу вас узнал…
Вас ждали… В шепоте привета разгадал
Я скоро молодой, певучий бас соседа…
Потом опять ваш смех… Он обнял вас рукой…
Вот поцелуй звучит, за ним вослед другой, —
И тихо полилась влюбленная беседа…
О, верьте, — я ее подслушать не хотел!
Но я был так смущен, что в этот миг проклятый
Не только двигаться, но и дышать не смел,
Безмолвным ужасом и горестью объятый.
_Он_ грустно говорил, что в шуме городском
Вы позабудете его простые речи
И в этом уголке, уютном и немом,
По теплым вечерам условленные встречи;
Что вы — красавица, что впереди вас ждут
Толпы поклонников и сотни наслаждений, —
А он — бедняк-студент, его дорога — труд,
Его судьба — нужда да тяжкий крест лишений…
Вы в верности клялись, он снова возражал,
Потом над чем-то вдруг вы оба рассмеялись,
Потом он обнял вас, опять поцеловал,
Промолвил вам: «Прости», вздохнул, — и вы
расстались..
Первая половина 1885
Ницца
Я пригляделся к ней, к нарядной красоте…
Я пригляделся к ней, к нарядной красоте,
Которой эта даль и этот берег полны,
И для меня они теперь уже не те,
Чем были некогда, задумчивые волны;
Не тот и длинный ряд синеющих холмов,
И пальм развесистых зубчатые короны,
И мрамор пышных вилл, и пятна парусов,
И вкруг руин — плюща узоры и фестоны.
Я больше не дивлюсь, я к ним уже привык;
Но чуть в груди моей замолкло восхищенье, —
Природы снова стал понятен мне язык,
И снова жизни в ней услышал я биенье.
Я не спешу теперь разглядывать ее,
Как незнакомую красавицу при встрече,
Но, словно друг, в ее вникаю бытие
И слушаю давно знакомые мне речи —
Те речи, что слыхал на родине моей,
Когда один, с ружьем, бывало, в полдень мглистый
Бродил в болотах я, терялся средь полей
Иль лесом проходил по просеке тенистой.
Первая половина 1885
Ментона
Всё та же мысль, всё те же порыванья…
Всё та же мысль, всё те же порыванья
К былым годам, к любви пережитой!
Усни в груди, змея воспоминанья,
Не нарушай печальный мой покой.
От этих глаз, под жизненной грозою
Теплом любви светивших мне тогда,
В сырой земле, под каменной плитою,
Я знаю, нет давно уже следа…
Первая половина 1885
ОТРЫВОК
Из письма к М. В. Ватсон
Пишу вам из глуши украинских полей,
Где дни так солнечны, а зори так румяны,
Где в воздухе стоят напевы кобзарей
И реют призраки Вакулы и Оксаны;
Где в берег шумно бьет днепровская волна,
А с киевских холмов и из церковных сводов
Еще глядит на вас седая старина
Казацкой вольности, пиров их и походов.
Я много странствовал… Я видел, как закат
Румянит снежных Альп воздушные вершины,
Как мирные стада со склонов их спешат
Вернуться на ночлег в цветущие долины;
Вокруг меня кипел шумливый карнавал,
Всё унося в поток безумного веселья,
И реву Терека пугливо я внимал,
Затерянный в стенах Дарьяльского ущелья.
Но то, чем я теперь в деревне окружен,
Мне ново, добрый друг… В глуши я не скучаю,
Напротив — я влюблен, как юноша влюблен
В свободу и покой, и сладко отдыхаю.
О, если б вы могли из моего окна
Взглянуть туда, в поля, в разбег их безграничный,
Какая зависть бы вам сердце сжать должна,
Как стало б холодно вам в суете столичной!
Ваш Петербург — он был недавно и моим —
В дни поздней осени почти невыносим:
Какая-то тоска незримо в нем разлита —
Тупая, мертвая, гнетущая тоска…
А этот мелкий дождь, идущий как из сита,
А эти низкие на небе облака?!
Октябрь 1885
С. Носковицы
Не принесет, дитя, покоя и забвенья…
Не принесет, дитя, покоя и забвенья
Моя любовь душе проснувшейся твоей:
Тяжелый труд, нужда и горькие лишенья —
Вот что нас ждет в дали грядущих наших дней!
Как сладкий чад, как сон обманчиво-прекрасный,
Развею я твой мир неведенья и грез,
И мысль твою зажгу моей печалью страстной,
И жизнь твою умчу навстречу бурь и гроз!
Из сада, где вчера под липою душистой
Наш первый поцелуй раздался в тишине,
Когда румяный день, и кроткий и лучистый,
Гас на обрывках туч в небесной вышине,
Из теплого гнезда, от близких и любимых,
От мирной праздности, от солнца и цветов
Зову тебя для жертв и мук невыносимых
В ряды истерзанных, озлобленных борцов.
Зову тебя на путь тревоги и ненастья,
Где меры нет труду и счета нет врагам.
Тупого, сытого, бессмысленного счастья
Не принесу я в дар сложить к твоим ногам.
Но если счастье — знать, что друг твой не изменит
Заветам совести и родине своей,
Что выше красоты в тебе он душу ценит,
Ее отзывчивость к страданиям людей, —
Тогда в моей груди нет за тебя тревоги,
Дай руку мне, дитя, и прочь минутный страх:
Мы будем счастливы, — так счастливы, как боги
На недоступных небесах.
О, неужели будет миг…
О, неужели будет миг,
Когда и эти дни страданья
Я помяну, уже старик,
Теплом в часы воспоминанья,
И, под тяжелой ношей дней,
Согбенный над плитой могильной,
Я пожалею и о ней —
Об этой юности бессильной?
Не может быть. Что мне дала
Ее бесцельная тревога?
К каким итогам привела
Меня пройденная дорога?
Я разве жил. Не так живут!
Я спал, и все позорно спали…
Что мы свершили, где наш труд?
Какое слово мы сказали.
Нет, не зови ты нас вперед.
Назад. Там жизнь полней кипела,
Там роковых сомнений гнет
Не отравлял святого дела!
Там Петр в Клермонте говорил
И жег огнем сердца народу,
И на костер там Гус всходил,
И Телль боролся за свободу…
Там страсть была, — не эта мгла
Унынья, страха и печали;
Там даже темные дела
Своим величьем поражали…
А мы. Ничтожен перед ней,
Пред этой древностью железной,
Наш муравейник бесполезный,
Наш мир пигмеев, — не людей.
На юг, говорили друзья мне, на юг…
На юг, говорили друзья мне, на юг,
Под небо его голубое!
Там смолкнет, певец, твой гнетущий недуг,
Там сердце очнется больное!
Я внял их призывам — и вот предо мной,
Синея в безгранном просторе,
Блестит изумрудом, горит бирюзой.
И плещется теплое море.
Привет, о, привет тебе, синяя даль,
Привет тебе, ветер свободный!
Рассейте на сердце глухую печаль,
Развейте мой мрак безысходный!
О, сколько красы окружает меня.
Как дальние горы сияют!
Как чайки в лучах золотистого дня
Над серым прибрежьем мелькают!
Теряются виллы в зеленых садах,
Откуда-то музыка льется,
Природа вокруг, как невеста в цветах,
Лазурному утру смеется…
Но что это? В свадебном хоре звучат
Иные, суровые звуки,
В них громы вражды, затаенный разлад,
Угрозы, и стоны, и муки.
То море, то синее море поет;
Разгневано синее море!
Напев величавый растет и растет,
Как реквием в мрачном соборе.
Это не песни — это намеки…
Это не песни — это намеки:
Песни невмочь мне сложить;
Некогда мне эти беглые строки
В радугу красок рядить;
Мать умирает, — дитя позабыто,
В рваных лохмотьях оно…
Лишь бы хоть как-нибудь было излито,
Чем многозвучное сердце полно.
«За что?» — с безмолвною тоскою…
«За что?» — с безмолвною тоскою
Меня спросил твой кроткий взор,
Когда внезапно над тобою
Постыдной грянул клеветою
Врагов суровый приговор.
За то, что жизни их оковы
С себя ты сбросила, кляня;
За то, за что не любят совы
Сиянья радостного дня;
За то, что ты с душою чистой
Живешь меж мертвых и слепцов;
За то, что ты цветок душистый
В венке искусственных цветов.
Художники ее любили воплощать…
Художники ее любили воплощать
В могучем образе славянки светлоокой,
Склоненною на меч, привыкший побеждать,
И с думой на челе, спокойной и высокой.
Осенена крестом, лежащим на груди,
С орлом у сильных ног и радостно сияя,
Она глядит вперед, как будто впереди
Обетованный рай сквозь сумрак прозревая.
Мне грезится она иной: томясь в цепях,
Порабощенная, несчастная Россия, —
Она не на груди несет, а на плечах
Свой крест, свой тяжкий крест, как нес его Мессия.
В лохмотьях нищеты, истерзана кнутом,
Покрыта язвами, окружена штыками,
В тоске, она на грудь поникнула челом,
А из груди, дымясь,
О лесть холопская! ты миру солгала!
Красавица девушка чудную вазу держала…
Красавица девушка чудную вазу держала;
Румяные вишни ее до краев наполняли;
Но сердце той девушки было ничтожно и мелко;
Змеистая трещина вазы хрусталь разъедала,
А в вишнях созревших таились и ели их черви.
Не хочу я, мой друг, чтоб судьба нам с тобой…
Не хочу я, мой друг, чтоб судьба нам с тобой
Всё дарила улыбки да розы,
Чтобы нас обходили всегда стороной
Роковые житейские грозы;
Чтоб ни разу не сжалась тревогою грудь
И за мир бы не стало обидно…
Чем такую бесцветную жизнь помянуть.
Да и жизнью назвать ее стыдно.
Нашим счастьем пусть будет — несчастье вдвоем…
ПЕВИЦА
Затих последний звук, и занавесь упала…
О, как мучителен, как страшен был конец!
Конец! Но вся толпа вокруг еще рыдала,
И всюду слышалось: «О, как она играла!
Как пела вату ночь владычица сердец!»
Ее, ее! Явись, сверкни своей красою!
Дай нам увериться, что ты еще жива,
Что это был обман, навеянный тобою,
Красивый вымысел, нарядные слова!
И снова занавесь взвилась! Перед глазами
Всё тот же мрачный храм. Благоговейно ниц
Склонялась тут толпа, и хор гремел мольбами,
И таял фимиам душистыми струями,
И арфы плакали под вздохи юных жриц…
Теперь безмолвно всё… На сцене сумрак синий,
Рабы, и витязи, и жрицы разошлись,
И только чуждою и грозною святыней
Темнеет в глубине гранитный Озирис…
Да, только здесь, среди столичного смятенья…
Да, только здесь, среди столичного смятенья,
Где что ни миг, то боль, где что ни шаг, то зло, —
Звучат в моей груди призывы вдохновенья
И творческий восторг сжигает мне чело;
В глуши, перед лицом сияющей природы,
Мой бог безмолвствовал… Дубравы тихий шум,
И птиц веселый хор, и плещущие воды
Не пробуждали грудь, не волновали ум.
Я только нежился беспечно, безотчетно,
Пил аромат цветов, бродил среди полей
Да в зной мечтал в лесу, где тихо и дремотно
Журчал в тени кустов серебряный ручей…
Если ночь проведу я без сна за трудом…
Прощай, туманная столица!
Прощай, туманная столица!
Надолго, может быть, прощай!
На юг, где синий Днепр струится,
Где весь в цветах душистый май!
Как часто уносила дума
Из бедной комнатки моей
Под звуки уличного шума
Меня в безбрежие степей!
Как часто от небес свинцовых
И душных каменных домов
Я рвался в тень садов вишневых
И в тишь далеких хуторов.
И вот сбылись мои желанья:
Пусть истомил меня недуг,
Пусть полумертв я от страданья,
Зато я твой, румяный юг!
Я бросил всё без сожаленья:
И труд, и книги, и друзей,
И мчусь с надеждой исцеленья
В тепло и свет твоих лучей!
Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание С. Я. Надсон. Полное собрание стихотворений. Подготовка текста и примечания Ф. И. Шушковской М.-Л., «Советский писатель», 1962