труд это цель бытия и форма бродский
Иосиф Бродский — Речь о пролитом молоке: Стих
Я пришёл к Рождеству с пустым карманом.
Издатель тянет с моим романом.
Календарь Москвы заражён Кораном.
Не могу я встать и поехать в гости
ни к приятелю, у которого плачут детки,
ни в семейный дом, ни к знакомой девке.
Всюду необходимы деньги.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.
Ах, проклятое ремесло поэта.
Телефон молчит, впереди диета.
Можно в месткоме занять, но это
— все равно, что занять у бабы.
Потерять независимость много хуже,
чем потерять невинность. Вчуже,
полагаю, приятно мечтать о муже,
приятно произносить «пора бы».
Зная мой статус, моя невеста
пятый год за меня ни с места;
и где она нынче, мне неизвестно:
правды сам чёрт из нее не выбьет.
Она говорит: «Не горюй напрасно.
Главное — чувства! Единогласно?»
И это с ее стороны прекрасно.
Но сама она, видимо, там, где выпьет.
Я вообще отношусь с недоверьем к ближним.
Оскорбляю кухню желудком лишним.
В довершенье всего, досаждаю личным
взглядом на роль человека в жизни.
Они считают меня бандитом,
издеваются над моим аппетитом.
Я не пользуюсь у них кредитом.
«Наливайте ему пожиже!»
Я вижу в стекле себя холостого.
Я факта в толк не возьму простого,
как дожил до Рождества Христова
Тысяча Девятьсот Шестьдесят Седьмого.
Двадцать шесть лет непрерывной тряски,
рытья по карманам, судейской таски,
ученья строить Закону глазки,
изображать немого.
Жизнь вокруг идёт как по маслу.
(Подразумеваю, конечно, массу.)
Маркс оправдывается. Но, по Марксу,
давно пора бы меня зарезать.
Я не знаю, в чью пользу сальдо.
Мое существование парадоксально.
Я делаю из эпохи сальто.
Извините меня за резвость!
То есть все основания быть спокойным.
Никто уже не кричит: «По коням!»
Дворяне выведены под корень.
Ни тебе Пугача, ни Стеньки.
Зимний взят, если верить байке.
Джугашвили хранится в консервной банке.
Молчит орудие на полубаке.
В голове моей — только деньги.
Деньги прячутся в сейфах, в банках,
в чулках, в полу, в потолочных балках,
в несгораемых кассах, в почтовых бланках.
Наводняют собой Природу!
Шумят пачки новеньких ассигнаций,
словно вершины берёз, акаций.
Я весь во власти галлюцинаций.
Дайте мне кислороду!
Ночь. Шуршание снегопада.
Мостовую тихо скребет лопата.
В окне напротив горит лампада.
Я торчу на стальной пружине.
Вижу только лампаду. Зато икону
я не вижу. Я подхожу к балкону.
Снег на крышу кладет попону,
и дома стоят, как чужие.
К нам не плывет золотая рыбка.
Маркс в производстве не вяжет лыка.
Труд не является товаром рынка.
Так говорить — оскорблять рабочих.
Труд — это цель бытия и форма.
Деньги — как бы его платформа.
Нечто помимо путей прокорма.
Размотаем клубочек.
Вещи больше, чем их оценки.
Сейчас экономика просто в центре.
Объединяет нас вместо церкви,
объясняет наши поступки.
В общем, каждая единица
по своему существу — девица.
Она желает объединиться.
Брюки просятся к юбке.
Шарик обычно стремится в лузу.
(Я, вероятно, терзаю Музу.)
Не Конкуренции, но Союзу
принадлежит прекрасное завтра.
(Я отнюдь не стремлюсь в пророки.
Очень возможно, что эти строки
сократят ожиданья сроки:
«Год засчитывать за два».)
Пробил час и пора настала
для брачных уз Труда — Капитала.
Блеск презираемого металла
(дальше — изображенье в лицах)
приятней, чем пустота в карманах,
проще, чем чехарда тиранов,
лучше цивилизации наркоманов,
общества, выросшего на шприцах.
Грех первородства — не суть сиротства.
Многим, бесспорно, любезней скотство.
Проще различье найти, чем сходство:
«У Труда с Капиталом контактов нету».
Тьфу-тьфу, мы выросли не в Исламе,
хватит трепаться о пополаме.
Есть влечение между полами.
Полюса создают планету.
Как холостяк я грущу о браке.
Не жду, разумеется, чуда в раке.
В семье есть ямы и буераки.
Но супруги — единственный вид владельцев
того, что они создают в усладе.
Им не требуется «Не укради».
Иначе все пойдем Христа ради.
Поберегите своих младенцев!
Мне, как поэту, все это чуждо.
Больше: я знаю, что «коемуждо…»
Пишу и вздрагиваю: вот чушь-то,
неужто я против законной власти?
Время спасет, коль они неправы.
Мне хватает скандальной славы.
Но плохая политика портит нравы.
Это уж — по нашей части!
Деньги похожи на добродетель.
Не падая сверху — Аллах свидетель,—
деньги чаще летят на ветер
не хуже честного слова.
Ими не следует одолжаться.
С нами в гроб они не ложатся.
Им предписано умножаться,
словно басням Крылова.
Задние мысли сильней передних.
Любая душа переплюнет ледник.
Конечно, обществу проповедник
нужней, чем слесарь, науки.
Но, пока нигде не слыхать пророка,
предлагаю — дабы еще до срока
не угодить в объятья порока:
займите чем-нибудь руки.
Я не занят, в общем, чужим блаженством.
Это выглядит красивым жестом.
Я занят внутренним совершенством:
полночь — полбанки — лира.
Для меня деревья дороже леса.
У меня нет общего интереса.
Но скорость внутреннего прогресса
больше, чем скорость мира.
Это — основа любой известной
изоляции. Дружба с бездной
представляет сугубо местный
интерес в наши дни. К тому же
это свойство несовместимо
с братством, равенством, и, вестимо,
благородством невозместимо,
недопустимо в муже.
Так, тоскуя о превосходстве,
как Топтыгин на воеводстве,
я пою вам о производстве.
Буде указанный выше способ
всеми правильно будет понят,
общество лучших сынов нагонит,
факел разума не уронит,
осчастливит любую особь.
Иначе — верх возьмут телепаты,
буддисты, спириты, препараты,
фрейдисты, неврологи, психопаты.
Кайф, состояние эйфории,
диктовать нам будет свои законы.
Наркоманы прицепят себе погоны.
Шприц повесят вместо иконы
Спасителя и Святой Марии.
Душу затянут большой вуалью.
Объединят нас сплошной спиралью.
Воткнут в розетку с этил-моралью.
Речь освободят от глагола.
Благодаря хорошему зелью,
закружимся в облаках каруселью.
Будем спускаться на землю
исключительно для укола.
Я уже вижу наш мир, который
покрыт паутиной лабораторий.
А паутиною траекторий
покрыт потолок. Как быстро!
Это неприятно для глаза.
Человечество увеличивается в три раза.
В опасности белая раса.
Неизбежно смертоубийство.
Либо нас перережут цветные.
Либо мы их сошлём в иные
миры. Вернёмся в свои пивные.
Но то и другое — не христианство.
Православные! Это не дело!
Что вы смотрите обалдело?!
Мы бы предали Божье Тело,
расчищая себе пространство.
Я не воспитывался на софистах.
Есть что-то дамское в пацифистах.
Но чистых отделять от нечистых —
не наше право, поверьте.
Я не указываю на скрижали.
Цветные нас, бесспорно, прижали.
Но не мы их на свет рожали,
не нам предавать их смерти.
Важно многим создать удобства.
(Это можно найти у Гоббса.)
Я сижу на стуле, считаю до ста.
Чистка — грязная процедура.
Не принято плясать на могиле.
Создать изобилие в тесном мире
это по-христиански. Или:
в этом и состоит Культура.
«Бога нет. А земля в ухабах».
«Да, не видать. Отключусь на бабах».
Творец, творящий в таких масштабах,
делает слишком большие рейды
между объектами. Так что то, что
там Его царствие,— это точно.
Оно от мира сего заочно.
Сядьте на свои табуреты.
Ночь. Переулок. Мороз блокады.
Вдоль тротуаров лежат карпаты.
Планеты раскачиваются, как лампады,
которые Бог возжег в небосводе
в благоговенье своем великом
перед непознанным нами ликом
(поэзия делает смотр уликам),
как в огромном кивоте.
В Новогоднюю ночь я сижу на стуле.
Ярким блеском горят кастрюли.
Я прикладываюсь к микстуре.
Нерв разошелся, как чёрт в сосуде.
Ощущаю легкий пожар в затылке.
Вспоминаю выпитые бутылки,
вологодскую стражу, Кресты, Бутырки.
Не хочу возражать по сути.
Я сижу на стуле в большой квартире.
Ниагара клокочет в пустом сортире.
Я себя ощущаю мишенью в тире,
вздрагиваю при малейшем стуке.
Я закрыл парадное на засов, но
ночь в меня целит рогами Овна,
словно Амур из лука, словно
Сталин в XVII съезд из «тулки».
Я дышу серебром и харкаю медью!
Меня ловят багром и дырявой сетью.
Я дразню гусей и иду к бессмертью,
дайте мне хворостину!
Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека!
Выносите святых и портрет Генсека!
Раздается в лесу топор дровосека.
Поваляюсь в сугробе, авось остыну.
Ничего не остыну! Вообще забудьте!
Я помышляю почти о бунте!
Не присягал я косому Будде,
за червонец помчусь за зайцем!
Пусть закроется — где стамеска!—
яснополянская хлеборезка!
Непротивленье, панове, мерзко.
Это мне — как серпом по яйцам!
Как Аристотель на дне колодца,
откуда не ведаю что берётся.
Зло существует, чтоб с ним бороться,
а не взвешивать на коромысле.
Всех скорбящих по индивиду,
всех подверженных конъюнктивиту,
всех к той матери по алфавиту:
демократия в полном смысле!
Я люблю родные поля, лощины,
реки, озера, холмов морщины.
Все хорошо. Но дерьмо мужчины:
в теле, а духом слабы.
Это я верный закон накнокал.
Все утирается ясный сокол.
Господа, разбейте хоть пару стекол!
Как только терпят бабы?
Грустная ночь у меня сегодня.
Смотрит с обоев былая сотня.
Можно поехать в бордель, и сводня —
нумизматка — будет согласна.
Лень отклеивать, суетиться.
Остается тихо сидеть, поститься
да напротив в окно креститься,
пока оно не погасло.
«Зелень лета, эх, зелень лета!
Что мне шепчет куст бересклета?
Хорошо пройтись без жилета!
Зелень лета вернется.
Ходит девочка, эх, в платочке.
Ходит по полю, рвёт цветочки.
Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки.
В небе ласточка вьётся».
Анализ стихотворения «Речь о пролитом молоке» Бродского
Стихи «Речь о пролитом молоке» Иосифа Бродского – монолог о времени и о себе.
Произведение создано в январе 1967 года. Его автору 27 лет, он не так давно вернулся из Архангельской ссылки, где ему предписывалось ударным трудом в совхозе доказать свою лояльность советской власти. Стихи его в СССР практически не публикуют, он занимается переводами и пишет в стол. Впрочем, без его ведома в Англии вышел сборник ранней лирики. Его личная жизнь в этот период – череда встреч и расставаний с М. Басмановой. По жанру – философская лирика, дольник с оригинальной рифмовкой, где есть и сплошная, и охватная, 40 строф. Стих из так называемого Рождественского цикла. Безденежье порядком отравляет жизнь поэта, он усаживает себя на стул в знак протеста. Кстати, перекличка с будущим, с песней В. Цоя «Время есть, а денег нет». Раздражает все, к примеру, отрывной календарь с фазами луны (кораническими полумесяцами). Образ невесты – шпилька в адрес М. Басмановой. Она за романтику – ведь штамп в паспорте и пустой холодильник ей претят. И сегодня она не с ним, а там, где будет накрыт стол. Четвертая строфа – будни коммунальной кухни, где он всегда с краю над тарелкой пустых щей. Без семьи, судимый, обследованный в психушке. Трагический герой внутри и тунеядец внешне. Поскрипывая стулом, поэт рассуждает о «Капитале» К. Маркса, бунтах, революции и «Авроре».
В воздухе стоит запах денег, спрятанных повсюду. Ночь он проводит без сна, уже сникший. Как маяк из иного мира, горит «в окне напротив» лампада. Все прописные истины кажутся бредом, заклинаниями. Экономика – очередной идол. Герой затевает пантомиму («изображенье в лицах»). «Цивилизация наркоманов»: адепты иллюзорного мира, в своем воображении – сверхчеловеки. «Чуда в раке»: гробница для мощей святого. Герой философствует о браке, но съезжает на тему общего семейного бюджета, который сейчас бы ему не помешал. «Коемуждо по делом его»: библейская цитата. Пусть любую власть время предаст забвению. На место пророка он не претендует, ему бы «полбанки» чего-нибудь да к чистому листу. Отчуждение от мира, отставание от его скоростей – на самом деле шаг на опережение. Поэт за здоровый реализм, без вождей и гуру. Иначе «речь освободят от глагола»: от деятельного, живого слова. Его заботит гибель дряхлеющей белой расы. Но технологии могут помешать планам «цветных». Герой взывает к православным, чтоб хотя бы они не участвовали в бойне. Дальше афоризм: «обычно тот, кто плюет на Бога, плюет сначала на человека». На своей табуретке он предается раздумьям о начале и конце мира. Затем аллюзия на строки А. Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека». Космическая мистерия и образ блокады Ленинграда. У героя невралгия, он уныло вспоминает попойки в «Новогоднюю ночь», потом тюрьмы. Мрачнеет. И опять хорохорится. Каскад дерзких выпадов против «господ» и КГБ. Он, как папуас, обвешивается яркими фразеологизмами – в том числе, и с вывернутым наизнанку смыслом («я дразню гусей», «выносите святых»). Как вишенка на торте – строчка из стиха Н. Некрасова «Однажды, в студеную зимнюю пору». Кажется, боль от нерва стала стреляющей, он заходится в крике, нехорошими словами поминает непротивленье злу Л. Толстого. Есть и звонкое сравнение: как серпом по яйцам! Вот и деньги: коллекционная купюра. Но герой никуда с ней не идет, все следит за огоньком лампады. В финале – песенка в народном духе, чуть тоскливая в его исполнении. В названии – идиома. Нет смысла плакать над разлитым молоком (дело уже сделано), над несовершенством мира. Но поэт все же пишет целую речь о мире и его путях. Сквозная религиозная тема, контрасты, прозаизмы, грубая лексика, восклицания, обращение к читателю.
В «Речи о пролитом молоке» И. Бродского приближение праздника порождает в сердце лирического героя образы, где низкое соседствует с возвышенным.
Бродский Иосиф Александрович
Русский поэт, лауреат Нобелевской премии. Человек трагической судьбы, отверженный официальной советской литературой, оказался в ссылке за тунеядство, в 1972 году вынужден эмигрировать из СССР. На Западе вышло восемь поэтических книг и различные стихотворные циклы, среди них «Стихотворения и поэмы», «Остановка в пустыне», «В Англии», «Конец прекрасной эпохи», «Часть речи», «Римские элегии», «Новые стансы к Августе», «Урания», драма «Мрамор», книга эссе «Меньше, чем единица». В 1987 году стал Нобелевским лауреатом в области литературы.
Амбивалентность, мне кажется, — главная характеристика нашего народа. Нет в России палача, который бы не боялся стать однажды жертвой, нет такой жертвы, пусть самой несчастной, которая не призналась бы (хотя бы себе) в моральной способности стать палачом.
В настоящей трагедии гибнет не герой — гибнет хор.
В семье есть ямы и буераки.
В этом мире разлука —
Лишь прообраз иной.
Ибо врозь, а не подле
Мало веки смежать
Вплоть до смерти: и после
Нам не вместе лежать.
Воздух живет той жизнью, которой нам не дано
Уразуметь — живет своей голубою,
Ветреной жизнью, начинаясь над головою
И нигде не кончаясь.
Время больше пространства. Пространство — вещь.
Время же, в сущности, мысль о вещи.
Жизнь — форма времени.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Дружба с бездной
Представляет сугубо местный
Интерес в наши дни.
Жизнь — только разговор перед лицом
Молчанья.
Жизнь, которой,
Как дареной вещи, не смотрят в пасть,
Обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
Речи. Часть речи вообще. Часть речи.
За что нас любят? За богатство, за
Глаза и за избыток мощи.
И быть на земле закатам,
И быть на земле рассветам.
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.
И сны те вещи
или зловещи — смотря, кто спит.
К сожалению, жизнь — одна.
Чтоб не искать доказательств вящих,
Нам придется испить до дна
Чашу свою в этих скромных чащах:
Жизнь, вероятно, не так длинна,
Чтоб откладывать худшее в долгий ящик.
Каждая могила — край земли.
Красота — распределение света наиболее благоприятным для нашей сетчатки образом.
Любовь сильней разлуки, но разлука
Длинней любви.
Мир останется прежним.
Да. Останется прежним.
Ослепительно снежным.
И сомнительно нежным.
Мир останется лживым.
Мир останется вечным.
Может быть, постижимым,
Но все-таки бесконечным.
Молчанье — настоящее для тех,
Кто жил до нас. Молчание — как сводня,
В себе соединяющая всех.
Молчанье — это будущее дней,
Катящихся навстречу нашей речи,
Со всем, что мы подчеркиваем в ней,
С присутствием прощания при встрече.
Молчанье — это будущее слов,
Уже пожравших гласными всю вещность,
Страшащуюся собственных углов;
Волна, перекрывающая вечность.
Молчанье есть грядущее любви;
Пространство, а не мертвая помеха,
Лишающее бьющийся в крови
Фальцет ее и отклика, и эха.
Мы боимся смерти, посмертной казни.
Нам знаком при жизни предмет боязни:
Пустота вероятней и хуже ада.
Мы не знаем, кому нам сказать «не надо».
Наши мысли длинней будут с каждым годом…
Но в каждой вере
Есть та черта, что по крайней мере
Объединяет ее с другими:
То не запреты, а то, какими
Люди были внизу, при жизни…
Одиночество учит сути вещей, ибо суть их тоже
Одиночество.
Остановись, мгновенье! Ты не столь
Прекрасно, сколько ты неповторимо.
От великих вещей остаются слова языка…
Поскольку мораль давления не терпит… Мораль должна органически вытекать из нашей природы.
Потому что душа существует в теле,
Жизнь будет лучше, чем мы хотели.
Поэт есть средство существования языка.
Природа имитируется с той
Любовью, на которую способен
Лишь человек…
Присно, вчера и ныне
По склону движемся мы.
Смерть — это только равнины.
Жизнь — холмы, холмы.
Самая надежная защита против Зла состоит в крайнем индивидуализме, оригинальности мышления, причудливости, даже — если хотите — эксцентричности. То есть в чем-то таком, что невозможно подделать, сыграть, имитировать; в том, что не под силу даже прожженному мошеннику.
Светская любовь лишь долг певца,
духовная любовь — лишь плоть аббата.
Свобода —
Это когда забываешь отчество у тирана…
Случайное, являясь неизбежным,
Приносит пользу всякому труду.
Смерть — не скелет кошмарный
С длиной косой в росе.
Смерть — это тот кустарник,
В котором стоим мы все.
Это не плачь похоронный…
Смерть — это все машины,
Это тюрьма и сад.
Смерть — это все мужчины,
Галстуки их висят.
Смерть — это стекла в бане,
В церквах, в домах — подряд!
Смерть — это все, что с нами —
Ибо они узрят.
Смерть — это наши силы,
Это наш труд и пот.
Смерть — это наши жилы,
Наша душа и плоть.
Смотри без суеты
Вперед. Назад
Будь прям и горд,
Раздроблен изнутри,
На ощупь тверд.
Сорвись все звезды с небосвода,
Исчезни местность,
Все ж не оставлена свобода,
Чья дочь — словесность.
Она, пока есть в горле влага,
Не без приюта.
Скрипи перо, черней бумага,
Лети минута.
Старение! В теле все больше смертного.
То есть, ненужного жизни.
Старение! Возраст успеха. Знания
Правды. Изнанки ее. Изгнания.
Боли.
Старение! Здравствуй, мое старение!
Крови медленное струение.
Труд — это цель бытия и форма.
Деньги — как бы его платформа.
Нечто помимо путей прокорма.
Человек есть конец самого себя
и вдается во Время.
Чем тесней единенье,
Тем кромешней разрыв.
Я всегда твердил, что судьба — игра.
Источник: Словарь афоризмов русских писателей. Составители: А. В. Королькова, А. Г. Ломов, А. Н. Тихонов
Иосиф Бродский — Речь о пролитом молоке
Я пришёл к Рождеству с пустым карманом.
Издатель тянет с моим романом.
Календарь Москвы заражён Кораном.
Не могу я встать и поехать в гости
ни к приятелю, у которого плачут детки,
ни в семейный дом, ни к знакомой девке.
Всюду необходимы деньги.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.
Ах, проклятое ремесло поэта.
Телефон молчит, впереди диета.
Можно в месткоме занять, но это
— все равно, что занять у бабы.
Потерять независимость много хуже,
чем потерять невинность. Вчуже,
полагаю, приятно мечтать о муже,
приятно произносить «пора бы».
Зная мой статус, моя невеста
пятый год за меня ни с места;
и где она нынче, мне неизвестно:
правды сам чёрт из нее не выбьет.
Она говорит: «Не горюй напрасно.
Главное — чувства! Единогласно?»
И это с ее стороны прекрасно.
Но сама она, видимо, там, где выпьет.
Я вообще отношусь с недоверьем к ближним.
Оскорбляю кухню желудком лишним.
В довершенье всего, досаждаю личным
взглядом на роль человека в жизни.
Они считают меня бандитом,
издеваются над моим аппетитом.
Я не пользуюсь у них кредитом.
«Наливайте ему пожиже!»
Я вижу в стекле себя холостого.
Я факта в толк не возьму простого,
как дожил до Рождества Христова
Тысяча Девятьсот Шестьдесят Седьмого.
Двадцать шесть лет непрерывной тряски,
рытья по карманам, судейской таски,
ученья строить Закону глазки,
изображать немого.
Жизнь вокруг идёт как по маслу.
(Подразумеваю, конечно, массу.)
Маркс оправдывается. Но, по Марксу,
давно пора бы меня зарезать.
Я не знаю, в чью пользу сальдо.
Мое существование парадоксально.
Я делаю из эпохи сальто.
Извините меня за резвость!
То есть все основания быть спокойным.
Никто уже не кричит: «По коням!»
Дворяне выведены под корень.
Ни тебе Пугача, ни Стеньки.
Зимний взят, если верить байке.
Джугашвили хранится в консервной банке.
Молчит орудие на полубаке.
В голове моей — только деньги.
Деньги прячутся в сейфах, в банках,
в чулках, в полу, в потолочных балках,
в несгораемых кассах, в почтовых бланках.
Наводняют собой Природу!
Шумят пачки новеньких ассигнаций,
словно вершины берёз, акаций.
Я весь во власти галлюцинаций.
Дайте мне кислороду!
Ночь. Шуршание снегопада.
Мостовую тихо скребет лопата.
В окне напротив горит лампада.
Я торчу на стальной пружине.
Вижу только лампаду. Зато икону
я не вижу. Я подхожу к балкону.
Снег на крышу кладет попону,
и дома стоят, как чужие.
К нам не плывет золотая рыбка.
Маркс в производстве не вяжет лыка.
Труд не является товаром рынка.
Так говорить — оскорблять рабочих.
Труд — это цель бытия и форма.
Деньги — как бы его платформа.
Нечто помимо путей прокорма.
Размотаем клубочек.
Вещи больше, чем их оценки.
Сейчас экономика просто в центре.
Объединяет нас вместо церкви,
объясняет наши поступки.
В общем, каждая единица
по своему существу — девица.
Она желает объединиться.
Брюки просятся к юбке.
Шарик обычно стремится в лузу.
(Я, вероятно, терзаю Музу.)
Не Конкуренции, но Союзу
принадлежит прекрасное завтра.
(Я отнюдь не стремлюсь в пророки.
Очень возможно, что эти строки
сократят ожиданья сроки:
«Год засчитывать за два».)
Пробил час и пора настала
для брачных уз Труда — Капитала.
Блеск презираемого металла
(дальше — изображенье в лицах)
приятней, чем пустота в карманах,
проще, чем чехарда тиранов,
лучше цивилизации наркоманов,
общества, выросшего на шприцах.
Грех первородства — не суть сиротства.
Многим, бесспорно, любезней скотство.
Проще различье найти, чем сходство:
«У Труда с Капиталом контактов нету».
Тьфу-тьфу, мы выросли не в Исламе,
хватит трепаться о пополаме.
Есть влечение между полами.
Полюса создают планету.
Как холостяк я грущу о браке.
Не жду, разумеется, чуда в раке.
В семье есть ямы и буераки.
Но супруги — единственный вид владельцев
того, что они создают в усладе.
Им не требуется «Не укради».
Иначе все пойдем Христа ради.
Поберегите своих младенцев!
Мне, как поэту, все это чуждо.
Больше: я знаю, что «коемуждо…»
Пишу и вздрагиваю: вот чушь-то,
неужто я против законной власти?
Время спасет, коль они неправы.
Мне хватает скандальной славы.
Но плохая политика портит нравы.
Это уж — по нашей части!
Деньги похожи на добродетель.
Не падая сверху — Аллах свидетель,—
деньги чаще летят на ветер
не хуже честного слова.
Ими не следует одолжаться.
С нами в гроб они не ложатся.
Им предписано умножаться,
словно басням Крылова.
Задние мысли сильней передних.
Любая душа переплюнет ледник.
Конечно, обществу проповедник
нужней, чем слесарь, науки.
Но, пока нигде не слыхать пророка,
предлагаю — дабы еще до срока
не угодить в объятья порока:
займите чем-нибудь руки.
Я не занят, в общем, чужим блаженством.
Это выглядит красивым жестом.
Я занят внутренним совершенством:
полночь — полбанки — лира.
Для меня деревья дороже леса.
У меня нет общего интереса.
Но скорость внутреннего прогресса
больше, чем скорость мира.
Это — основа любой известной
изоляции. Дружба с бездной
представляет сугубо местный
интерес в наши дни. К тому же
это свойство несовместимо
с братством, равенством, и, вестимо,
благородством невозместимо,
недопустимо в муже.
Так, тоскуя о превосходстве,
как Топтыгин на воеводстве,
я пою вам о производстве.
Буде указанный выше способ
всеми правильно будет понят,
общество лучших сынов нагонит,
факел разума не уронит,
осчастливит любую особь.
Иначе — верх возьмут телепаты,
буддисты, спириты, препараты,
фрейдисты, неврологи, психопаты.
Кайф, состояние эйфории,
диктовать нам будет свои законы.
Наркоманы прицепят себе погоны.
Шприц повесят вместо иконы
Спасителя и Святой Марии.
Душу затянут большой вуалью.
Объединят нас сплошной спиралью.
Воткнут в розетку с этил-моралью.
Речь освободят от глагола.
Благодаря хорошему зелью,
закружимся в облаках каруселью.
Будем спускаться на землю
исключительно для укола.
Я уже вижу наш мир, который
покрыт паутиной лабораторий.
А паутиною траекторий
покрыт потолок. Как быстро!
Это неприятно для глаза.
Человечество увеличивается в три раза.
В опасности белая раса.
Неизбежно смертоубийство.
Либо нас перережут цветные.
Либо мы их сошлём в иные
миры. Вернёмся в свои пивные.
Но то и другое — не христианство.
Православные! Это не дело!
Что вы смотрите обалдело?!
Мы бы предали Божье Тело,
расчищая себе пространство.
Я не воспитывался на софистах.
Есть что-то дамское в пацифистах.
Но чистых отделять от нечистых —
не наше право, поверьте.
Я не указываю на скрижали.
Цветные нас, бесспорно, прижали.
Но не мы их на свет рожали,
не нам предавать их смерти.
Важно многим создать удобства.
(Это можно найти у Гоббса.)
Я сижу на стуле, считаю до ста.
Чистка — грязная процедура.
Не принято плясать на могиле.
Создать изобилие в тесном мире
это по-христиански. Или:
в этом и состоит Культура.
«Бога нет. А земля в ухабах».
«Да, не видать. Отключусь на бабах».
Творец, творящий в таких масштабах,
делает слишком большие рейды
между объектами. Так что то, что
там Его царствие,— это точно.
Оно от мира сего заочно.
Сядьте на свои табуреты.
Ночь. Переулок. Мороз блокады.
Вдоль тротуаров лежат карпаты.
Планеты раскачиваются, как лампады,
которые Бог возжег в небосводе
в благоговенье своем великом
перед непознанным нами ликом
(поэзия делает смотр уликам),
как в огромном кивоте.
В Новогоднюю ночь я сижу на стуле.
Ярким блеском горят кастрюли.
Я прикладываюсь к микстуре.
Нерв разошелся, как чёрт в сосуде.
Ощущаю легкий пожар в затылке.
Вспоминаю выпитые бутылки,
вологодскую стражу, Кресты, Бутырки.
Не хочу возражать по сути.
Я сижу на стуле в большой квартире.
Ниагара клокочет в пустом сортире.
Я себя ощущаю мишенью в тире,
вздрагиваю при малейшем стуке.
Я закрыл парадное на засов, но
ночь в меня целит рогами Овна,
словно Амур из лука, словно
Сталин в XVII съезд из «тулки».
Я дышу серебром и харкаю медью!
Меня ловят багром и дырявой сетью.
Я дразню гусей и иду к бессмертью,
дайте мне хворостину!
Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека!
Выносите святых и портрет Генсека!
Раздается в лесу топор дровосека.
Поваляюсь в сугробе, авось остыну.
Ничего не остыну! Вообще забудьте!
Я помышляю почти о бунте!
Не присягал я косому Будде,
за червонец помчусь за зайцем!
Пусть закроется — где стамеска!—
яснополянская хлеборезка!
Непротивленье, панове, мерзко.
Это мне — как серпом по яйцам!
Как Аристотель на дне колодца,
откуда не ведаю что берётся.
Зло существует, чтоб с ним бороться,
а не взвешивать на коромысле.
Всех скорбящих по индивиду,
всех подверженных конъюнктивиту,
всех к той матери по алфавиту:
демократия в полном смысле!
Я люблю родные поля, лощины,
реки, озера, холмов морщины.
Все хорошо. Но дерьмо мужчины:
в теле, а духом слабы.
Это я верный закон накнокал.
Все утирается ясный сокол.
Господа, разбейте хоть пару стекол!
Как только терпят бабы?
Грустная ночь у меня сегодня.
Смотрит с обоев былая сотня.
Можно поехать в бордель, и сводня —
нумизматка — будет согласна.
Лень отклеивать, суетиться.
Остается тихо сидеть, поститься
да напротив в окно креститься,
пока оно не погасло.
«Зелень лета, эх, зелень лета!
Что мне шепчет куст бересклета?
Хорошо пройтись без жилета!
Зелень лета вернется.
Ходит девочка, эх, в платочке.
Ходит по полю, рвёт цветочки.
Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки.
В небе ласточка вьётся».
Анализ стихотворения «Речь о пролитом молоке» Бродского
Стихи «Речь о пролитом молоке» Иосифа Бродского – монолог о времени и о себе.
Произведение создано в январе 1967 года. Его автору 27 лет, он не так давно вернулся из Архангельской ссылки, где ему предписывалось ударным трудом в совхозе доказать свою лояльность советской власти. Стихи его в СССР практически не публикуют, он занимается переводами и пишет в стол. Впрочем, без его ведома в Англии вышел сборник ранней лирики. Его личная жизнь в этот период – череда встреч и расставаний с М. Басмановой. По жанру – философская лирика, дольник с оригинальной рифмовкой, где есть и сплошная, и охватная, 40 строф. Стих из так называемого Рождественского цикла. Безденежье порядком отравляет жизнь поэта, он усаживает себя на стул в знак протеста. Кстати, перекличка с будущим, с песней В. Цоя «Время есть, а денег нет». Раздражает все, к примеру, отрывной календарь с фазами луны (кораническими полумесяцами). Образ невесты – шпилька в адрес М. Басмановой. Она за романтику – ведь штамп в паспорте и пустой холодильник ей претят. И сегодня она не с ним, а там, где будет накрыт стол. Четвертая строфа – будни коммунальной кухни, где он всегда с краю над тарелкой пустых щей. Без семьи, судимый, обследованный в психушке. Трагический герой внутри и тунеядец внешне. Поскрипывая стулом, поэт рассуждает о «Капитале» К. Маркса, бунтах, революции и «Авроре».
В воздухе стоит запах денег, спрятанных повсюду. Ночь он проводит без сна, уже сникший. Как маяк из иного мира, горит «в окне напротив» лампада. Все прописные истины кажутся бредом, заклинаниями. Экономика – очередной идол. Герой затевает пантомиму («изображенье в лицах»). «Цивилизация наркоманов»: адепты иллюзорного мира, в своем воображении – сверхчеловеки. «Чуда в раке»: гробница для мощей святого. Герой философствует о браке, но съезжает на тему общего семейного бюджета, который сейчас бы ему не помешал. «Коемуждо по делом его»: библейская цитата. Пусть любую власть время предаст забвению. На место пророка он не претендует, ему бы «полбанки» чего-нибудь да к чистому листу. Отчуждение от мира, отставание от его скоростей – на самом деле шаг на опережение. Поэт за здоровый реализм, без вождей и гуру. Иначе «речь освободят от глагола»: от деятельного, живого слова. Его заботит гибель дряхлеющей белой расы. Но технологии могут помешать планам «цветных». Герой взывает к православным, чтоб хотя бы они не участвовали в бойне. Дальше афоризм: «обычно тот, кто плюет на Бога, плюет сначала на человека». На своей табуретке он предается раздумьям о начале и конце мира. Затем аллюзия на строки А. Блока «Ночь, улица, фонарь, аптека». Космическая мистерия и образ блокады Ленинграда. У героя невралгия, он уныло вспоминает попойки в «Новогоднюю ночь», потом тюрьмы. Мрачнеет. И опять хорохорится. Каскад дерзких выпадов против «господ» и КГБ. Он, как папуас, обвешивается яркими фразеологизмами – в том числе, и с вывернутым наизнанку смыслом («я дразню гусей», «выносите святых»). Как вишенка на торте – строчка из стиха Н. Некрасова «Однажды, в студеную зимнюю пору». Кажется, боль от нерва стала стреляющей, он заходится в крике, нехорошими словами поминает непротивленье злу Л. Толстого. Есть и звонкое сравнение: как серпом по яйцам! Вот и деньги: коллекционная купюра. Но герой никуда с ней не идет, все следит за огоньком лампады. В финале – песенка в народном духе, чуть тоскливая в его исполнении. В названии – идиома. Нет смысла плакать над разлитым молоком (дело уже сделано), над несовершенством мира. Но поэт все же пишет целую речь о мире и его путях. Сквозная религиозная тема, контрасты, прозаизмы, грубая лексика, восклицания, обращение к читателю.
В «Речи о пролитом молоке» И. Бродского приближение праздника порождает в сердце лирического героя образы, где низкое соседствует с возвышенным.