в бессонной голове такое оригами
В бессонной голове
В бессонной голове
такое оригами! –
то ангелы поют,
то демоны трубят…
Шататься по Москве,
ходить весь день кругами
и думать о тебе,
и чувствовать тебя.
Любовь моя и боль,
ты – рана ножевая,
ты – мой горящий куст,
и мост, и забытьё.
И горько, и светло
мне жить, переживая
присутствие твоё,
отсутствие твоё…
Портал Стихи.ру предоставляет авторам возможность свободной публикации своих литературных произведений в сети Интернет на основании пользовательского договора. Все авторские права на произведения принадлежат авторам и охраняются законом. Перепечатка произведений возможна только с согласия его автора, к которому вы можете обратиться на его авторской странице. Ответственность за тексты произведений авторы несут самостоятельно на основании правил публикации и законодательства Российской Федерации. Данные пользователей обрабатываются на основании Политики обработки персональных данных. Вы также можете посмотреть более подробную информацию о портале и связаться с администрацией.
Ежедневная аудитория портала Стихи.ру – порядка 200 тысяч посетителей, которые в общей сумме просматривают более двух миллионов страниц по данным счетчика посещаемости, который расположен справа от этого текста. В каждой графе указано по две цифры: количество просмотров и количество посетителей.
© Все права принадлежат авторам, 2000-2022. Портал работает под эгидой Российского союза писателей. 18+
Подборка на четвертьфинал Турнира Поэтов
Да, у меня читателей немного.
Плевок от чёрта. Тишина от Бога.
стихи мои
грехи мои
а если
я
безгрешен
я нем
и безутешен
Я сижу на какой-то скамейке в каком-то городе в какой-то стране.
Я не помню, как меня зовут. Вспомните обо мне.
Я не вижу, не слышу, не чувствую ни наяву ни во сне.
Я наверно на дне в глубине в тишине на слоне
Или просто лежу красивый на первой германской войне.
Посмотрите на фотокарточку. Вспомните обо мне.
«Говорите. Перезвоните. Я отсутствую. Я на Луне».
Запрокиньте у неба голову. Вспомните обо мне.
Это я пролетаю голубем в маленьком вашем окне.
Это я проплываю парусом на волне.
Да, я парус. Лечу над Припятью в медленном, плавном сне.
Загрузитесь, отчальте, выпейте – и вспомните обо мне.
******
В бессонной голове
такое оригами! –
то ангелы поют,
то демоны трубят…
Шататься по Москве,
ходить весь день кругами
и думать о тебе,
и чувствовать тебя.
Любовь моя и боль,
ты – рана ножевая,
ты – мой горящий куст,
и крест, и забытьё.
И горько, и светло
мне жить, переживая
присутствие твоё,
отсутствие твоё…
Заберите меня, гуси-лебеди,
На закате пропавшего дня,
В тихом клёкоте/трепете/лепете
Заберите на небо меня.
Я устал, я отстал, мне б опомниться,
Мне б очиститься от шелухи.
Красным солнцем пылает околица
И кричат из огня петухи.
Я давно уж не чаял спасения,
Но разбужен ночным соловьём.
И пресветлый огонь вознесения
Разгорается в сердце моём.
Рваный лист на полу’ночной площади,
Трепещу в ожиданьи чудес.
Попрощайтесь со мной, люди-лошади,
Я ушёл, я взлетел, я исчез.
Над берёзами, вязами, клёнами,
По наитию иль колдовству,
Очарован глазами зелёными,
Я по синему небу плыву…
*****
Ты не поверишь, дорогая, но в тебе
Воскресают все женщины, бывшие в моей судьбе.
Все мои бывшие, меня любившие и неполюбившие,
Все, мною брошенные, снегом запорошенные,
Пахотой запаханные, суетой затраханные,
Все мои любимые, в сердце моём живые,
И особенно – роковые.
Они говорят со мной, я теряюсь в их голосах,
Я путаюсь в их волосах, путаюсь в их телесах,
Путаюсь в их чудесах,
Может, потому что я частично уже на небесах?
Может, мы уже ангелы? И летим по небесной Англии?
Или мы демоны? Йоко-Оны и Джоно-Ленноны?
От облака к облаку, от песенки к песенке
Вверх по чудесной лесенке? Вниз по прелестной лесенке?
*****
Горя от страстного огня,
прочтя восьмой сонет,
спросил он «Любите меня?».
Она сказала «нет».
Пылая в профиль и ан фас,
допев восьмой куплет,
её спросил он «а сейчас?».
Она сказала «нет».
Он посвятил ей сборник свой,
сплошной любовный бред.
Она, качая головой,
опять сказала «нет».
Он сочинил рассказ, эссе
и написал портрет.
Она спросила «Qu’est-ce que ;’est?»
и вновь сказала «нет».
А ночью, после похорон,
струясь сквозь лунный свет,
к ней в будуар явился он.
Она сказала «нет.»
******
Соблазны тают белоснежками,
Зудят созвездья комарья,
И подрастают сыроежками
Мои продрогшие друзья.
Глотнув холодного и синего
Пространства, догоняя мысль,
И я расту, как подосиновик –
Хоть вкривь да вкось, но всё же ввысь.
В усталый день откуда брошены
Навстречу зыбкой синеве? –
Хорошие, мы все хорошие,
Проросшие и непроросшие,
Запутавшиеся в траве.
Нас время, как грибник, уверенно
Срезает в самую жару,
Оставив лишь стихотворения,
Чернеющие на ветру.
ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ, ГУСИ-ЛЕБЕДИ…
В бессонной голове
Шататься по Москве,
Ходить весь день кругами
И чувствовать тебя.
Ты — мой горящий куст,
Мне жить, переживая
Заберите меня, гуси-лебеди,
На закате пропавшего дня,
В тихом клёкоте/трепете/лепете
Заберите на небо меня.
Я устал, я отстал, мне б опомниться,
Мне б очиститься от шелухи.
Красным солнцем пылает околица
И кричат из огня петухи.
Я давно уж не чаял спасения,
Но разбужен ночным соловьём.
И пресветлый огонь вознесения
Разгорается в сердце моём.
Рваный лист на пол ý ночной площади,
Трепещу в ожиданье чудес.
Попрощайтесь со мной, люди-лошади,
Я ушёл, я взлетел, я исчез.
Над берёзами, вязами, клёнами,
По наитию иль колдовству,
Очарован глазами зелёными,
Я по синему небу плыву…
Я весь из прошлого — из Шукшина,
В душе моей — великая страна,
А про сегодня ты меня не спрашивай.
Чтоб не сорваться, лучше промолчу.
Лишь об одном прошу, моя хорошая:
Заглянешь в церковь, засвети свечу
За наше незаплёванное прошлое.
ПРО БАБУШКУ И ДЕДУШКУ
Константин Иванович едет купаться в Сочи.
И пока он там апробирует море и тёмные ночи,
Из центра во все инстанции летят телеграммы-квитанции:
Ввиду неисправности рельсов, халатности персонала,
Поезд с призывниками разбился на полном ходу,
Ввиду многочисленных жертв решением трибунала
Привлечь всех ответработников к немедленному суду!
Он плавал по Чёрному морю, но вовремя снят с дистанции,
Доставлен по нужному адресу и к смерти приговорён.
Но Александра Михайловна, супруга его беззаветная,
Вот с этим жестоким решением совсем несогласна она:
Ведь он же тогда был в отпуске, и это причина конкретная,
И в том, что погибли мальчики — отнюдь не его вина!
И с этой мыслью решительной идёт она по инстанциям,
Её там нигде не слушают, её отсылают назад.
В отчаянной монотонности идут поезда по станциям,
И снайперы равнодушные отводят усталый взгляд.
А кто-то во тьме египетской суров, чернобров, безжалостен,
И едет Лександра Михайловна в Москву, к всесоюзному старосте.
Уж если и он не помилует — надежды тогда уж нет!
А к всесоюзному старосте запись аж за полгодика,
А к всесоюзному старосте очередь за километр.
И мокнет Лександра Михайловна под грустным осенним дождиком,
И вот через сутки-третьи приходит она к Калинину,
И плачет пред ним, и молится: мол, муж мой не виноват!
А всесоюзный староста, выслушав всю эту лирику,
Смертную казнь заменяет на повседневный штрафбат.
Теперь Константину Иванычу война принесёт спасение,
Он ранен и, стало быть, кровушкой искупил он свою вину.
И, провалявшись в госпитале, он верит в своё спасение,
Он едет на малую родину и благодарит жену.
Жена, Александра Михайловна, радуется, как девчоночка,
Во всём потрафляет спасённому, дырявой его голове,
А после свалил, бессовестный, под юбку к одной вдове.
Он предал свою спасительницу — и нету ему прощения,
И Александра Михайловна живёт, закусив удила,
Но на вопрос, какое у ней теперь к нему отношение,
Она говорит: «вернулся бы — простила б и приняла».
Журнальный мир
Стихи финалистов конкурса Ежегодной Международной премии имени Игоря Царёва «Пятая стихия» 2020 года
Стихи финалистов конкурса Ежегодной Международной премии имени Игоря Царёва «Пятая стихия» 2020 года
Жил по законам магии
Два бесконечных дня.
Если я стану маленьким,
Строчки чеканил запросто,
Если я стану августом,
Верности не хранят…
Если я стану прописью –
Танцы дождинок с листьями –
Если я стану истиной,
Люберцы Московской области
Надо мной – синева, подо мной – сон-трава,
А во мне – всё слова, всё свежей да упруже…
Я, наверное, дерево – все дерева
Прячут кольца внутри, а не носят снаружи.
В кроне вечно шумит то норд-вест, то зюйд-ост,
Гнутся тонкие руки мои, словно ветви;
И поёт во мне птица, не вьющая гнёзд,
Не про вёсны поёт – про суда и про верфи,
Что бывает, как ситец зелёный, вода,
Шьют волну корабли по зелёному ситцу…
И приходит сюда человек иногда –
Он целует листву мне и слушает птицу –
И тогда подо мной закипает земля,
И ко лбу его жмусь я прохладной корой, ведь
Я, наверное, мачта его корабля –
И, меня не срубив, корабля не построить…
… Он не рубит – и я дорастаю до звёзд.
И поёт во мне птица, не вьющая гнёзд.
Мытищи Московской области
В прошлой жизни я был цыганом: пил вино, воровал любовь.
Помню, как-то в запале пьяном, за плетнями тверских дворов,
в кабаке, где тянуло прелью и гудело полсотни рыл,
я жемчужное ожерелье дочке конюха подарил.
Пошутил: «В нём душа живая, только ныне укрыта сном.
А разбудишь (сама не зная) – мы, бедовые, совпадём.
В каждом веке найдём друг друга, будем вместе в любых мирах».
И ушёл… И скулила вьюга, как собака скулит впотьмах.
Сотня лет с той поры минула. Не кочую – свой дом, жена,
на парковке – седан сутулый, в чубе – ранняя седина.
А на сердце свинец и тучи: чувства есть, да всегда не в масть.
Но недавно мне выпал случай с проводницей одной совпасть.
Мы, обнявшись, летели в бездну, а потом поднимались ввысь.
Было жарко в купе и тесно. И разгульно пьянила жизнь.
Пахло волей, полынью, Тверью, проводницей, сырым бельём.
И мерещилось ожерелье на горячей груди её.
Сватово Луганской обл.
В твоём лице есть что-то от весны,
От всех апрелей будущих и прошлых.
Проталины морщинок осторожных
Улыбкой добрых глаз освещены.
В твоём лице от лета что-то есть.
Когда приходишь ты, теплеют будни,
И на душе становится уютней,
Как будто добрую прислали весть.
В твоём лице и белизна зимы,
И осени задумчивость лесная.
Что будет с нами завтра, я не знаю,
Но знаю, будет мир с названьем «Мы».
И, небо исписав наискосок
Безоблачными буквами созвездий,
Хмельная ночь нам окна занавесит
И бережно прижмёт к виску висок.
Не потому, что рядом
Неба синь. И «город золотой»
В череде прошедших звездопадов
Кажется нам сбывшейся мечтой.
Не потому, что вместе,
Снова отмеряя день за днём,
Получаем радостных известий
Ровно сколько грустных отдаём.
Что бывает разным волшебство.
Пусть медленно, но верно
… А яблоко ложится в руку,
как будто помнит райский сад.
У них, приг у бивших разлуку,
нет времени смотреть назад.
Есть только этот день осенний,
есть ельник, дятла метроном
и завтрашнее воскресенье
с полынным праздничным вином.
И небо выцветшего ситца,
и запах скошенной травы,
и знанье, что не повторится
вот эта речь сухой листвы.
А если сентябри иные
им вместе встретить повезёт,
пусть снова будут выходные,
молчания тягучий мёд.
Она не названного слова
опять почувствует огонь.
И яблоко положит снова
в его горячую ладонь.
Ты меня по имени не зови,
мы с тобой случайные визави –
две беды в прокуренной тишине.
… А меня вне города больше нет.
Я дитя его – у него внутри,
и смотрю глазами его витрин
от Базарной площади до пруда.
Я теперь из города – никуда.
От Никольской башенки – до кремля
Я теперь – дыханье крылатых львов,
папиросный дым, перегар дворов,
колокольный звон и колёсный скрип,
я – нектарный флёр златоглавых лип.
Ты привык по имени… Ну и что ж!
Отними у памяти, уничтожь,
вырви восемь звуков, сожги, развей,
без любимых слов – забывать быстрей.
Я тебе ни сродница, ни жена,
не тобой наказана-прощена.
Я – вьюнок, примятый твоей ногой,
и трава, и корни, и перегной,
серый мох, крадущий тепло камней…
Ты, когда остынешь, придёшь ко мне.
Фрязино Московской обл.
Это тема для валторны, двух фаготов, клавесина,
Двух свистулек, двух снежинок, колокольчиков зимы.
Открывается шкатулка, где Щелкунчик с балериной, –
Музыкальная шкатулка, где с тобой кружились мы.
Флейте – петь, снегам – искриться, нам – разгадывать загадку:
Неужели мы вернулись, неужели влюблены?
А над нами две снежинки, и несут нас две лошадки
В наше кукольное царство и игрушечные сны.
Мы – две сущности, две ноты царской радостной охоты.
Нас с тобой не испугает волчий вой из детских книг.
Позади большая вьюга, и ликуют два фагота.
Бунтовавший тёмный ангел нынче – тихий часовщик.
Чёрный пластырь вместо глаза на лице его совином.
Словно крылья старой птицы, свисли полы сюртука.
Заржавели зодиаки, и растянуты пружины,
А в сердцах так мало счастья, тут работы на века.
Фея-флейта гасит свечи. Бьют часы, но как-то странно.
Надо смазать шестерёнки износившихся миров.
Спит усталый старый мастер, сполз парик его стеклянный.
Осторожная кукушка не выходит из часов.
Часовщик сердец бесплотных, часовщик миров полночных
Спит, а облако, как птица, звёзды бледные клюёт.
Пусть кружиться нам недолго, наше счастье пусть непрочно,
Но счастливая валторна начинает свой полёт.
МАТИЛЬДА, ТЫ СНОВА ЗАПУТАЛА ПРЯЖУ…
Матильда, ты снова запутала пряжу!
Ты просто бездарна, как старый носок,
Который годами всё вяжешь и вяжешь,
А всё – неумёха, какой с тебя прок?
Детей разогнала, побила посуду
И шамкаешь громко кривящимся ртом.
Матильда, постой, мне так больно и худо,
Не смей покидать наш неприбранный дом!
Куда ты спешишь? Ну не будь слишком строгой,
Дмитрий
Курилов
Все стихи Дмитрия Курилова
Ах, это чувство без любви – голода.
К чему свободы мне моей разности?
Мне не хватает твоего голоса.
Я задыхаюсь без твоей радости.
Я улетел бы в небеса с птицами,
Да только небо без тебя – падает.
Ах, пусть хотя бы голос твой снится мне.
Ах, пусть хотя бы тень твоя радует.
В бессонной голове
Шататься по Москве,
ходить весь день кругами
и чувствовать тебя.
ты – мой горящий куст,
мне жить, переживая
Воробьёв
«Зачем же вы уснули, дурачьё?» –
кричал Филиппов посреди спектакля,
напудренный парик в партер кидая.
Парик летел, как бабочка седая.
Партер безмолвствовал, и лишь один Орлов
метнулся прочь в панической атаке.
Филиппов снял запачканный камзол
и тоже кинул. Бледный Соколов
схватил его, надел и стал артистом.
Парик меж тем неспешно долетел
до Аллы Кузнецовой и возглавил
её главу. Она преобразилась
в старуху и достала свой лорнет,
упершись взором в действие на сцене.
А там Филиппов уж снимал порты,
сорочку с кружевными рукавами,
кальсоны, майку с надписью «Fuck you!»,
остановившись на линялых плавках,
он стал похож на горе-культуриста,
чем вызвал одиночные хлопки
стоявшего за сценой Тишинкова.
как фокусник, из декольте Смирновой,
решительно к Филиппову прошёл
и выстрелил, чем напустил туману
в и без того запутанный сюжет.
Филиппов замер… задрожал… завыл
какую-то таинственную песню.
Его зачем-то поддержал оркестр,
доселе спавший в оркестровой яме.
В партере стали тихо танцевать,
сломав по ходу несколько сидений.
Петров решил, что это чересчур,
и вырубил на сцене освещенье.
Вся сцена погрузилась в полумрак.
Филиппов, Тишинков, да и Смирнова,
с поклоном удалились наконец,
оркестр затих, и Алла Кузнецова
сняла парик и убрала лорнет.
И режиссёр, валокордин глотая,
пошёл готовить нитротолуол.
Уж занавес пополз, и Полупанов
в суфлёрской будке крикнул: мол, конец,
но зрители всё ждали продолженья.
…Вот тут-то и явился Воробьёв.
Горя от страстного огня,
прочтя восьмой сонет,
спросил он «любите меня?».
Пылая в профиль и анфас,
допев восьмой куплет,
её спросил он «а сейчас?»
Он посвятил ей сборник свой,
сплошной любовный бред.
Он сочинил рассказ, эссе
Она спросила «Qu’est-ce que ç’est?»
и вновь сказала «нет».
Тогда он к своему виску
и прошептал «merci beaucoup».
А ночью, после похорон,
струясь сквозь лунный свет,
к ней в будуар явился он.
Да, у меня читателей немного.
Плевок от чёрта. Тишина от Бога.
Кострома
В ручейках утонули кораблики.
Небеса, покачнувшись, уплыли.
Мою маму три раза ограбили.
Мою родину – похоронили.
Мы поставили дверку железную.
Мы укрыли окошко решёткою.
Помянули её бесполезную
И залили, как водится, водкою.
И ушли переулками шаткими,
Растекаясь долинами низкими,
Где сороки трещат демократками
И дворняжки глядят коммунистками.
Метель мела. А женщина всё шла
по белу свету, и сама бела,
и белый пар от губ её струился,
и улетал всё выше, в облака,
и любовался ею свысока
и белым снегом в небе становился.
И падал вниз, и землю укрывал
нежнейшим из нежнейших покрывал,
баюкал так, что пушка не разбудит.
Метель мела. Но женщина всё шла.
И жизнь была тревожна и светла.
На даче
Когда ты входишь в этот дом,
чужих людей, живущих в нем,
кровавым пляскам комаров,
и дешевизне громких слов
когда ты входишь в этот сад,
вникая в музыку цикад
и в ранний листопад,
и в этот сумеречный грим
ты этот мир как древний Рим
приветствуешь в бреду
и пьёшь, как старое вино,
и дождь, и сад, и гром,
и в растворенное окно
Молчат часы. Ползёт паук,
И дольше века длится… звук
Николаю Рубцову
Заберите меня, гуси-лебеди,
На закате пропавшего дня,
В тихом клёкоте/трепете/лепете
Заберите на небо меня.
Я устал, я отстал, мне б опомниться,
Мне б очиститься от шелухи.
Красным солнцем пылает околица
И кричат из огня петухи.
Я давно уж не чаял спасения,
Но разбужен ночным соловьём.
И пресветлый огонь вознесения
Разгорается в сердце моём.
Рваный лист на полуночной площади,
Трепещу в ожиданье чудес.
Попрощайтесь со мной, люди-лошади,
Я ушёл, я взлетел, я исчез.
Над берёзами, вязами, клёнами,
По наитию иль колдовству,
Очарован глазами зелёными,
Я по синему небу плыву…
Петру Тодоровскому
Послевоенный дворик с патефоном.
На лавке инвалид с аккордеоном
в футболочке с эмблемой ЦДКА.
Одновременно танцы и тоска.
Вскипает ностальгией Риорита.
Две женщины, Адель и Маргарита,
В обнимку то ли пляшут, то ли плачут
У тёти Ады сын под Сталинградом
Разорван в клочья вражеским снарядом.
У тёти Риты дочка под Игаркой
Растерзана гулаговской овчаркой.
Плывёт над Пресней Russisch-jüdisch вальс.
Клеймят ботинки старые асфальт.
Уж полночь. В темноте белеют платья.
Не разойтись, не разомкнуть объятья.
А в их глазах такая тишина…
И никогда не кончится война.
Соблазны тают белоснежками,
Зудят созвездья комарья,
И подрастают сыроежками
Мои продрогшие друзья.
Глотнув холодного и синего
Пространства, догоняя мысль,
И я расту, как подосиновик –
Хоть вкривь да вкось, но всё же ввысь.
В усталый день откуда брошены
Навстречу зыбкой синеве? –
Хорошие, мы все хорошие,
Проросшие и непроросшие,
Запутавшиеся в траве.
Нас время, как грибник, уверенно
Срезает в самую жару,
Оставив лишь стихотворения,
Чернеющие на ветру.
Сорняки
Мы растём, здоровые, как римляне,
Страшные в зелёном большинстве.
Кто назвал нас непотребным именем?
Умник, не запутайся в траве!
Мать-природа, мы – хитросплетения
Страсти, злости, жизни и грызни.
Бойтесь нас, культурные растения, –
Пропадёте, слабые, в тени!
Ползают под нами змеи гадкие,
Лапки наши лезут в небеса.
Соки, ядовитые и сладкие,
Заполняют наши телеса.
В драке с чудаками-чистоплюями
Лишь один исход, всегда простой:
Все леса и пашни завоюем мы
Нашей пустотой и густотой!
Вдаль распространимся, ввысь расселимся!
Поглотим, проглотим, заметём!
Родина, спасибо, что ты ценишь нас! –
Мы растём, растём, растём, растём!
Ты не поверишь, дорогая, но в тебе
Воскресают все женщины, бывшие в моей судьбе.
Все мои бывшие, меня любившие и неполюбившие,
Все, мною брошенные, снегом запорошенные,
Пахотой запаханные, суетой затраханные,
Все мои любимые, в сердце моём живые,
И особенно – роковые.
Они говорят со мной, я теряюсь в их голосах,
Я путаюсь в их волосах, путаюсь в их телесах,
Путаюсь в их чудесах,
Может, потому что я частично уже на небесах?
Может, мы уже ангелы? И летим по небесной Англии?
Или мы демоны? Йоко-Оны и Джоно-Ленноны?
От облака к облаку, от песенки к песенке
Вверх по чудесной лесенке? Вниз по прелестной лесенке?
Что там вверху припрятано? Что там внизу схоронено?
Память – белыми пятнами. Совесть – крылами вороньими.
Признаки – ускоряются, призраки – растворяются.
След их во тьме теряется.
След их во тьме теряется.
пустоты, тишины, красоты –
Есть только я и ты.
Есть только я и ты.
Я сижу на какой-то скамейке в каком-то городе в какой-то стране.
Я не помню, как меня зовут. Вспомните обо мне.
Я не вижу, не слышу, не чувствую ни наяву ни во сне.
Я наверно на дне в глубине в тишине на слоне
Или просто лежу красивый на первой германской войне.
Посмотрите на фотокарточку. Вспомните обо мне.
«Говорите. Перезвоните. Я отсутствую. Я на Луне».
Запрокиньте у неба голову. Вспомните обо мне.
Это я пролетаю голубем в маленьком вашем окне.
Это я проплываю парусом на волне.
Да, я парус. Лечу над Припятью в медленном, плавном сне.
Загрузитесь, отчальте, выпейте – и вспомните обо мне.