весной тут наливались соком такие некошеные травы полыхало такое разнотравье
Диктанты по орфографии «Правописание о и ё после шипящих и Ц»
Содержание
Романов Анатолий, ЭЭ-75
Затем я был приглашён на утреннюю прогулку по великолепному дворику позади дома. Первое, что мы увидели после роскошных кустов роз, выращенных садовником-профессионалом, было огромное непаханое поле, на которое падали длинные тени от деревьев. Во время прогулки вдоль прудика, затянутого ряской, я поведал чопорной хозяйке о цели моего визита. У меня был искренний порыв достигнуть с ней договоренности в интересующем меня вопросе, но она дала мне недвусмысленный ответ, посчитав меня несмышленым малышом в этой области. И действительно, лошадь, интересовавшая меня, была не более чем желанием моего клиента, увидевшего этого жеребца на скачках. Хозяйка отложила наш разговор на вечер и, взяв меня под руку, предложила осмотреть её владения.
Поздним вечером туманная мгла опустилась на поля, окутала деревья в чащобе, лунный свет озарил весь дом.
Мисс Вайт устроила торжественное заседание, на которое были приглашены самые близкие друзья и коллеги. Нежданное известие, сообщенное её поверенным в дела, потрясло всех. Новость заключалось в том, что её жеребцы были инфицированы какой-то заразой и вакцина стоила немалых денег. Следовательно, запланированные скачки срывались, а владелица теряла большие деньги. Её путаные речи насторожили всех. Однако она тут же собралась и приняла решение: так как её конюшня насчитывала около сотни великолепных скакунов и позиции в мировом рейтинге столь высоки, она заложит семейную реликвию. Это был мужественный поступок. Она сказала, что завтра подлинник Ренуара, который достался ей в приданое от бабушки и представлял истинную ценность, отправится в ломбард. Через час раздался телефонный звонок – её поверенный приготовил все бумаги для залога. Уверенным голосом он сказал, что картина готова к транспортировке и лишь не хватает подписи владелицы.
Но на следующий день судьба смилостивилась к жеманной красавице, проведшей бессонную ночь в гостиной. Её лошади были практически здоровы благодаря привезенной неизвестно откуда вакцине, и уже завтра можно было приступать к тренировкам.
Шайдулин Дмитрий, ЭЭ-62
Огненно-голубое небо нещадно горело над головой. Под его жгучим куполом расстилалась безжизненная пустыня – безлюдный, необозримый край золочёных песков и прокаленных солнцем сухих гор, похожих на обнажённые черепа давно умерших великанов. Между гор лежала равнина, белая и необыкновенно гладкая, словно лакированная поверхность глиняного кувшина.
По этой местности в юго-восточном направлении, будто незаметное насекомое по раскаленной сковороде, плелась гладкостриженая лошадь, изредка бросавшая укоризненные взгляды на всадника, одетого в толстую поношенную куртку из дубленой кожи и в сожжённые постоянным солнцепеком диковинные сапоги на примитивных кованых подошвах, подвязанных бечёвкой. Бесформенное одеяние позволяло только рассмотреть, что человек был рослым и широкоплечим, обладал недюжинной силой. Рваный капюшон не показывал ни обветренного лица, ни тела – лишь синие юные глаза блестели в узкой щели, обшаривая пустынную территорию внимательным, ничего не упускающим взглядом умудренного жизненным опытом охотника.
Неожиданно повернувшись, всадник оглядел пустыню у себя за спиной с опасливой осторожностью загнанного в безвыходное положение отъявленного мошенника. Когда он поворачивался, преданная вороная кобыла сбилась с шага, и всадник недовольно цыкнул. Из складок поношенной одежды появилась широкая, бронзовая от загара рука, лишённая безымянного пальца, и ободряюще прикоснулась к взмыленной шее замученного животного: «Ты моя писаная красавица. Всё хорошо, ты только знай себе шагай во что бы то ни стало. Хоть я и конченый человек, однако у меня нет никакой охоты плестись по этим жареным пескам».
Между тем солнце взимало свою подать с путника, которую тот отдавал своим потом и медленно иссякающей жизненной силой. В течение некоторого времени, мерно покачиваясь в седле, всадник щурил глаза, наблюдая за тем, как постепенно менялась местность вокруг: спекшаяся, точно какой-то кирпич, земля уступала место пестрому лоскутному одеялу россыпей потрескавшегося камня. Местами трещины были такими глубокими, что в них вполне могла бы застрять лошадь. В других местах к небу вздымались причудливые башни кристаллической соли, похожие на обломанные клыки священных чудовищ. Впереди волнами еле-еле перекатывался знойный воздух. Эти колебания не только завораживали, но и из-за них не было никакой возможности въявь рассмотреть, что делалось позади.
Вследствие усталости окаянная кобыла заартачилась, сделала последний скачок и остановилась-таки, не желая даже шагом нести своего седока неведомо куда. Всадник не стал заставлять тяжело дышащие животное: не смотря вниз, спрыгнул он с седла и повел лошадь, осторожно переступая глубокие трещины, заваленные грязноватыми кристалликами соли, дальше. Однако приблизительно через несколько шагов всадник изумленно заморгал: перед ним было не что иное, как круглый пруд в глинистых берегах. Подойдя на цыпочках по нехоженой тропе вплотную к водоему, словно ртуть переливавшемуся в солнечных лучах, человек опустился на прибрежный валун и зачерпнул рукой воду. Вода была теплой, и тяжёлые капли усеяли его кожу, точно стеклянные бусы. Привередливая кобыла, отчаянно борющаяся с жаждой, придирчиво понюхала воду. Всадник поднес ладонь к лицу и, оттянув капюшон, попробовал жидкость кончиком языка. Побагровев от отвращения, он тотчас яростно сплюнул: как и следовало ожидать, вода оказалась отнюдь не вкусной, вроде скорпионьего яда. Как ни в чём не бывало поднялся он с колен, повел лошадь дальше, ещё некоторое время отплевываясь, однако во рту стояла такая горечь, что человеку стало невтерпеж: поневоле пришлось снять с седла полупустой краденый бурдюк и с деланным наслаждением отпить экономный глоток желанной влаги.
Стелется бескрайняя равнина и, простираясь до самого горизонта, лежит свободно, просторно, открытая настежь всем ветрам. Издавна она славилась сенокосными лугами, пастбищами да вольным житьем овечьих стад. Весной тут наливались соком такие некошеные травы, полыхало такое разноцветие, что когда проходила косилка, то следом за ней расстилалась будто не трава, а ковер из цветов. Всё это великолепие лишь изредка нарушали непрошеные гости: оводы да комары. Давно не стало в этих местах ни трав, ни цветов: вдоль и поперек погуляли плуги, и теперь стояла, покачивая золочёными колосьями, пшеница. Только кое-где на пригорке ранним июньским утром поднимался, как необыкновенное чудо, полевой мак, темно-красный, похожий на затерявшийся в пшеничном царстве одинокий огонек, или на древнем кургане подставляла в ветреную погоду свои развевающиеся кудри ярко зеленеющая ковыль-трава. Цепко держалась также полынь, не умирала, сизым дымком причудливо курилась то близ дороги, то на выгоне, примыкавшем к хутору.
Когда я учился в пятом классе, у меня заболело горло и бабушка перво-наперво приготовила отвар цветков полыни. Это была такая горечь, какой я никогда не пробовал, однако горло вскоре прошло. Прополощешь горло отваром, положишь на нос веточки с цветочками, хорошенько подышишь ими – и хвори как не бывало. А у бабушки на столе уже приготовлены купленные и не купленные в магазине разные яства. Я с аппетитом съедаю подстреленную отцом утку, печёную, обвалянную в золе картошку, полблина с маслеными варениками.
Впоследствии в течение многих лет, особенно в те минуты, когда вспоминаю о бабушке и о хуторе, я чувствую такой приятный для меня запах полыни, и он, этот запах, словно невидимым магнитом, каждую весну тянет туда, на приволье, где я вырос. (Из сборника Н.Г. Ткаченко)
Приехав в деревню, я по-настоящему оценил преимущества того, что всегда был ранней пташкой. Проснулся я на рассвете от петушиного крика, не сумевшего, однако, разбудить ещё кого-нибудь. Мои домашние спят, словно каменные идолы, и только маленький братишка сонно бормочет что-то невразумительное и тяжело дышит. Я осторожно встал и, ополоснувшись у колонки ледяной бодрящей водичкой, побежал исследовать окрестности.
Было тихо, неслышный шаг моих босых ног не разрушал гармонии, и ни одна собака не залаяла на непрошеного гостя, пока я бежал по немощёной деревенской улице. Впрочем, не спал ещё один поклонник утреннего покоя: на деревянных мостках у запруженного ручья уже рыбачил неугомонный дядя Валера. Однако сейчас он сидел не шевелясь, и потому всюду царствовала тишина, не растревоженная ничем: ни козлиным блеянием, ни кудахтаньем кур, ни гусиным «тега-тега».
И всё-таки спали только люди: сначала я заметил ястребка, выглядывавшего неосторожных цыплят, которые поутру могут быть оставлены без присмотра, потом услышал мяуканье перепуганных котов и заметил мелькнувший вдали лисий хвост. Неслыханная наглость – воспользоваться слабостью рода человеческого, всегда любившего поспать! И тут я увидел, как незваную охотницу погнала соседская собачонка. Непривычному к такому щедрому кипению жизни, мне всё это казалось диковинным.
Асфальтированная дорога кончилась у околицы, и я замедлил шаг: кругом на много километров расстилались зеленые поля и луга, по которым петляли утоптанные тропинки с пряно пахнущей кашкой по обочинам. Дорожка раздваивалась, я выбрал ту, что повернула вправо, и начал спускаться вниз, к ярко сверкающему ручью. Туманное и безветренное утро, стелющийся туман, близость к земле и одиночество пробудили во мне утерянные предыдущими поколениями инстинкты и заставили идти крадучись и озираясь, и не напрасно: на мокром песчаном берегу ясно отпечатался кабаний след. «Ох, недаром тут неподалеку охотничье хозяйство», – подумал я и решил от греха подальше убраться восвояси и не бродить вдоль таинственного ручья.
Выбравшись наверх, я обнаружил, что солнце постепенно начинало разгонять туман и согревать землю, однако тропинка, попетляв немного среди жёлтых, недавно кошенных ржаных полей, перескочила по бревенчатому настилу на другую сторону речонки и направилась по равнине к лесной чащобе. Лес был смешанный. Лиственные породы перемешивались то с соснами, то с елями, и, уже проголодавшемуся и порядком уставшему, путешественнику захотелось прилечь на какой-нибудь полянке и отыскать несколько ягод.
Земляника, увы, уже сошла – голод утолить не удалось, но всё же в травяных зарослях в течение нескольких минут я нашёл несколько запоздалых некрупных, но сладких ягод. Когда же я встал, то увидел, что на обочине дорожки сидит несмышленый зверек и с любопытством меня рассматривает. Это был не кто иной, как зайчонок. Он меня не испугался, но решил-таки удалиться и как ни в чём не бывало поскакал по своим делам. Я же двинулся в глубь леса, а метров через полста наткнулся на такой малинник, что надолго забыл обо всём: об опасностях, о невиданных красотах, о волшебных звуках леса, – а опомнился только тогда, когда огненные лучи разогрели поляну.
Пора было возвращаться, и я с сожалением расстался с гостеприимным лесом. Пришёл я вовремя: мои родственники уже проснулись, а мама приготовила завтрак. Было пол-одиннадцатого.
Комплексные диктанты на все правила, 75 – 84
Комплексные диктанты на все правила, 75 – 84
Морозов Александр, ЭЭ-60
В течение всей зимы природа средней полосы России пребывает в спящем состоянии. Это удивительная пора, поражающая своей красотой, которую ты можешь увидеть, выехав за город на дачу, надев широкие охотничьи лыжи, покрытые мехом оленя, и отправившись в зимний лес. Тишина, изредка нарушаемая стуком дятла, неподвижные ветви деревьев, загораживающие солнечный свет, – всё создает впечатление, что время, казалось бы столь стремительное и могущественное, замедлило свой бег в этой невиданной красоты спящем царстве.
Приехав домой на каникулы, я решил совершить зимнюю прогулку на природу. Выйдя на лыжах из моего небольшого, но уютного загородного домика, я отправляюсь в эту необыкновенную страну. Осторожно передвигая лыжи, я двинулся в глубь леса, стараясь не провалиться в глубокие сугробы, ещё не затвердевшие.
Неожиданно для себя я вышел на маленькую, но светлую поляну. Царивший до этого полумрак уступил место холодным лучам зимнего солнца, едва пробивающимся сквозь густые заснеженные кроны деревьев.
Видно, поляна уже принимала множество посетителей: невиданных зверей и птиц, оставивших после себя отчётливые следы на белом полотне. Слева от меня, у березы, замечаю следы зайца. Очевидно, зверек искал корм: береста у дерева была немного обглодана. Ни волки, ни лисы не являются для зайца таким страшным врагом, как голод.
Перейдя пока ещё не тронутую человеком поляну, я увидел, что сразу за ней разместился довольно-таки глубокий овраг. Медленно скользя вниз, я чуть не просмотрел маленькое лесное чудо: небольшой водопад, застывший в своем течении, словно замороженный в том виде, в каком его застал мороз. Этот пейзаж, исполненный в серебряных тонах, навевал какие-то сказочные ощущения: как будто неслыханный ледяной владыка, взмахнув своим посохом, вмиг обратил всё вокруг в снег и лед. Скованные струи водопада словно говорили о могуществе этого владыки, и даже не верилось, что весеннее солнце когда-нибудь сумеет растопить его чары.
Достав фотоаппарат, купленный моим отцом, я сфотографировал это лесное чудо.
Нежданно-негаданно стало холодать. Решив перед возвращением домой по проложенной лыжне пройти ещё с полкилометра, я, надев шерстяные варежки, вязанные мамой, стал подниматься по другой стороне оврага. Выбравшись, наверху я заметил куст калины, плоды которой выделялись на фоне белого снега, покрывавшего ветви, словно огоньки. Некоторые ягоды были склеваны птицами, а другие – не тронуты. Оторвав свой взор от этой причудливой картины, я увидел, что невдалеке стоит домик лесника, и, ввиду того, что я уже немного замерз, я решил заглянуть на огонек. Постучав в деревянную дверь, окованную жестью, я стал дожидаться, пока кто-нибудь выйдет. С небольшим шорохом, издаваемым не смазанными полностью петлями, дверь открылась, и передо мной показался хозяин. Это был старик лет шестидесяти. Он чуть-чуть удивился незваному гостю, но предложил войти. После знакомства мы стали вести беседу на разные темы: о городе Ростове, в котором, говорят, процветает ростовщичество, о привилегиях беженцев, о приданом, которое можно получить, женившись на дочери какого-нибудь фельдъегеря или юрисконсульта, о смышленом посажёном отце, который давным-давно на какой-то свадьбе выпил-таки зараз поллитровку крепленого вина, и о многом другом. За беседой мы не заметили, как поднялась вьюга, и старик предложил мне остаться на ночь. Приняв его приглашение и посидев за столом, сервированным различными яствами: мочёными яблоками, жаренной в масле и политой пряным соусом курицей, свиным окороком, солеными огурцами, вынутыми из деревянного бочонка со стеклянной крышкой, и многим другим, – я пошёл спать. Я улегся в гамак, подвешенный к потолку, и, укрывшись латаным-перелатыным овчинным полушубком, заснул как убитый. Наутро, проснувшись и попрощавшись с гостеприимным хозяином, я отправился домой.
Косьяненко Алексей ЭЭ-74
Орлова Наташа, ЭЭ-59
Горный Щит – довольно большое село, раскидавшее свои избушки по берегам мелкой речонки, которую летом куры переходят вброд. Вдалеке виднеется высокая каменная колокольня. С любовью выкрашенная церковь была новая, но построена в соответствии со старинными обычаями: в нижнем этаже расположилась теплая, зимняя церковь, а в верхнем – холодная, летняя.
В противоположном от церкви углу площади приютился низенький деревянный домик, глядевший на мир своими маленькими оконцами с выражением какого-то старческого добродушия. Это и был домик моего дедушки.
К воротам вела узенькая тропка, потому что в течение года на колесах подъезжали к нему, может быть, всего раз десять. Калитка была заперта, и нужно было постучать в окно кухни, выходящее на улицу, чтобы в нем появилось немного встревоженное лицо моей прабабушки, восьмидесятилетней старушки, которая недоверчиво оглядывала гостя и дергала за веревочку, чтобы открыть калитку.
Меня удивляло, что, когда ни приедешь к дедушке, всё находится в том же виде, как и десять лет тому назад, точно время здесь остановилось, как в заколдованном царстве. Ни одной новой вещи, а все старые и давно знакомые неизменно стоят на своих местах. То же самое и во дворе, и в погребе, и в сарае, и в бане. И сами хозяева были всегда дома, как и их вещи: прабабушка едва ли в течение последних трех лет выходила за ворота хотя бы раз.
Одним словом, время здесь катилось так же медленно, как вода в обмелевшей равнинной речонке.
Внутри домик состоял всего лишь из двух комнат: кухни и горницы. Мне больше всего нравились полати, устроенные по-деревенски, на которых я любил спать. Горница была втрое больше кухни и разделена расписанной петушиными боями ширмой из небеленого полотна на две половины. Обстановка была самая скромная: простоя деревянная мебель и несгораемый шкаф. На столе лежали разные деловые бумаги. Дедушка писал гусиными перьями и засыпал написанное мелким песочком. Крашеные полы были застелены домоткаными дорожками. Ламп не было – по вечерам мы сидели с сальными свечками, что не доставляло больших хлопот: ложились мы рано.
К сожалению, в дедушкином доме, кроме деловых и богослужебных книг, чтения не было. Впоследствии, правда, я разыскал в кладовке какие-то необыкновенные рукописи, переплетенные в тома и писанные по-латыни. Это были семинарские сочинения дедушки, который учился в ту пору, когда семинаристы не только писали, но и вели диспуты на этом давно забытом языке.
Я не мог понять, почему же теперь дедушку не интересует чтение. Мне становилось как-то невыразимо грустно при воспоминании о домашней библиотеке. Мне казалось, что я очутился в каком-то другом царстве, среди неизвестных людей, который меня не понимают и которых я тоже не понимаю.
В конце октября, когда дни ещё по-осеннему ласковы, Балаклава начинает жить своеобразной жизнью. Уезжают обремененные чемоданами и баулами последние курортники, в течение долгого здешнего лета наслаждавшиеся солнцем и морем, и сразу становится просторно, свежо и по-домашнему деловито, точно после отъезда нашумевших непрошеных гостей.
Поперек набережной расстилаются рыбачьи сети, и на полированных булыжниках мостовой они кажутся нежными и тонкими, словно паутина. Рыбаки, эти труженики моря, как их называют, ползают по разостланным сетям, как будто серо-чёрные пауки, поправляющие разорванную воздушную пелену. Капитаны рыболовецких баркасов точат иступившиеся белужьи крючки, а у каменных колодцев, где беспрерывной серебряной струйкой лепечет вода, судачат, собираясь здесь в свободные минуты, темнолицые женщины – местные жительницы.
Опускаясь за море, садится солнце, и вскоре звездная ночь, сменяя короткую вечернюю зарю, обволакивает землю. Весь город погружается в глубокий сон, и наступает тот час, когда ниоткуда не доносится ни звука. Лишь изредка хлюпает вода о прибрежный камень, и этот одинокий звук ещё более подчеркивает ничем не нарушаемую тишину. Чувствуешь, как ночь и молчание слились в одном чёрном объятии.
Нигде, по-моему, не услышишь такой совершенной, такой идеальной тишины, как в ночной Балаклаве. (По А. Куприну)
Длинной блистающей полосой тянется с запада на восток Таймырское озеро. На севере возвышаются каменные глыбы, за ними маячат чёрные хребты. Весенние воды приносят с верховьев следы пребывания человека: рваные сети, поплавки, поломанные весла и другие немудреные принадлежности рыбачьего обихода.
У заболоченных берегов тундра оголилась, только кое-где белеют и блестят на солнце пятнышки снега. Ещё крепко держит ноги скованная льдом мерзлота, и лед в устьях рек и речонок долго будет стоять, а озеро очистится дней через десять. И тогда песчаный берег, залитый светом, перейдет в таинственное свечение сонной воды, а дальше – в торжественные силуэты и причудливые очертания противоположного берега.
В ясный ветреный день, вдыхая запахи пробужденной земли, мы бродим по проталинам тундры и наблюдаем массу прелюбопытных явлений: из-под ног то и дело выбегает, припадая к земле, куропатка. Сорвется и тут же, как подстреленный, упадет на землю крошечный куличок, который, стараясь увести незваного посетителя от гнезда, тоже начинает кувыркаться у самых ног. У основания каменной россыпи пробирается прожорливый песец, покрытый клочьями вылинявшей шерсти, и, поравнявшись с камнями, делает хорошо рассчитанный прыжок, придавливая лапами выскочившую мышь. А ещё дальше горностай, держа в зубах серебряную рыбу, скачками проносится к нагроможденным валунам.
А сейчас небо опять нахмурилось и ветер бешено засвистел, возвещая нам о том, что пора возвращаться в дощатый домик полярной станции, где вкусно пахнет печёным хлебом и уютом человеческого жилья. Завтра начинаются разведывательные работы. (Из сборника Н. Г. Ткаченко)
Лебедь по своей величине, силе и красоте, и величавой осанке давно и справедливо назван подлинным царем всего подводного птичьего мира. Белый, как снег, с блестящими небольшими глазами, длинношеий, он прекрасен, когда невозмутимо спокойно плывет по темно-синей зеркальной поверхности воды. Но все его движения преисполнены безыскусной прелести: начнет ли он пить и, зачерпнув носом воды, поднимет голову вверх и вытянет шею; начнет ли купаться, нырять, как заправский пловец, залихватски плескаясь своими могучими крыльями, далеко распространяя брызги воды; распустит ли крыло по воздуху, как будто длинный косой парус, и начнет беспрестанно носом перебирать в нем каждое перышко, проветривая и суша его на солнце, – всё непостижимо и величаво в нем.
В большинстве старинных песен, особенно в южнорусских, лебедь преподносится как роскошная благородная птица, никогда не бросающая собратьев по стае в несчастье. Обессилевшие, обескровевшие, они будут отчаянно защищать других. Лебеди не склоняются даже перед непреодолимыми препятствиями.
Небезызвестна их недюжинная сила. Говорят, что, если собака бросится на детей лебедя или кто-то приблизится к нему, легкораненому, он ударом крыла может прибить до смерти. Так же, как и в песнях, незыблемо прекрасен этот образ и в сказках. Воистину легендарная птица! (Из сборника Н. Г. Ткаченко)
Романов Анатолий, ЭЭ-75
Затем я был приглашён на утреннюю прогулку по великолепному дворику позади дома. Первое, что мы увидели после роскошных кустов роз, выращенных садовником-профессионалом, было огромное непаханое поле, на которое падали длинные тени от деревьев. Во время прогулки вдоль прудика, затянутого ряской, я поведал чопорной хозяйке о цели моего визита. У меня был искренний порыв достигнуть с ней договоренности в интересующем меня вопросе, но она дала мне недвусмысленный ответ, посчитав меня несмышленым малышом в этой области. И действительно, лошадь, интересовавшая меня, была не более чем желанием моего клиента, увидевшего этого жеребца на скачках. Хозяйка отложила наш разговор на вечер и, взяв меня под руку, предложила осмотреть её владения.
Поздним вечером туманная мгла опустилась на поля, окутала деревья в чащобе, лунный свет озарил весь дом.
Мисс Вайт устроила торжественное заседание, на которое были приглашены самые близкие друзья и коллеги. Нежданное известие, сообщенное её поверенным в дела, потрясло всех. Новость заключалось в том, что её жеребцы были инфицированы какой-то заразой и вакцина стоила немалых денег. Следовательно, запланированные скачки срывались, а владелица теряла большие деньги. Её путаные речи насторожили всех. Однако она тут же собралась и приняла решение: так как её конюшня насчитывала около сотни великолепных скакунов и позиции в мировом рейтинге столь высоки, она заложит семейную реликвию. Это был мужественный поступок. Она сказала, что завтра подлинник Ренуара, который достался ей в приданое от бабушки и представлял истинную ценность, отправится в ломбард. Через час раздался телефонный звонок – её поверенный приготовил все бумаги для залога. Уверенным голосом он сказал, что картина готова к транспортировке и лишь не хватает подписи владелицы.
Но на следующий день судьба смилостивилась к жеманной красавице, проведшей бессонную ночь в гостиной. Её лошади были практически здоровы благодаря привезенной неизвестно откуда вакцине, и уже завтра можно было приступать к тренировкам.
Шайдулин Дмитрий, ЭЭ-62
Огненно-голубое небо нещадно горело над головой. Под его жгучим куполом расстилалась безжизненная пустыня – безлюдный, необозримый край золочёных песков и прокаленных солнцем сухих гор, похожих на обнажённые черепа давно умерших великанов. Между гор лежала равнина, белая и необыкновенно гладкая, словно лакированная поверхность глиняного кувшина.
По этой местности в юго-восточном направлении, будто незаметное насекомое по раскаленной сковороде, плелась гладкостриженая лошадь, изредка бросавшая укоризненные взгляды на всадника, одетого в толстую поношенную куртку из дубленой кожи и в сожжённые постоянным солнцепеком диковинные сапоги на примитивных кованых подошвах, подвязанных бечёвкой. Бесформенное одеяние позволяло только рассмотреть, что человек был рослым и широкоплечим, обладал недюжинной силой. Рваный капюшон не показывал ни обветренного лица, ни тела – лишь синие юные глаза блестели в узкой щели, обшаривая пустынную территорию внимательным, ничего не упускающим взглядом умудренного жизненным опытом охотника.
Неожиданно повернувшись, всадник оглядел пустыню у себя за спиной с опасливой осторожностью загнанного в безвыходное положение отъявленного мошенника. Когда он поворачивался, преданная вороная кобыла сбилась с шага, и всадник недовольно цыкнул. Из складок поношенной одежды появилась широкая, бронзовая от загара рука, лишённая безымянного пальца, и ободряюще прикоснулась к взмыленной шее замученного животного: «Ты моя писаная красавица. Всё хорошо, ты только знай себе шагай во что бы то ни стало. Хоть я и конченый человек, однако у меня нет никакой охоты плестись по этим жареным пескам».
Между тем солнце взимало свою подать с путника, которую тот отдавал своим потом и медленно иссякающей жизненной силой. В течение некоторого времени, мерно покачиваясь в седле, всадник щурил глаза, наблюдая за тем, как постепенно менялась местность вокруг: спекшаяся, точно какой-то кирпич, земля уступала место пестрому лоскутному одеялу россыпей потрескавшегося камня. Местами трещины были такими глубокими, что в них вполне могла бы застрять лошадь. В других местах к небу вздымались причудливые башни кристаллической соли, похожие на обломанные клыки священных чудовищ. Впереди волнами еле-еле перекатывался знойный воздух. Эти колебания не только завораживали, но и из-за них не было никакой возможности въявь рассмотреть, что делалось позади.
Вследствие усталости окаянная кобыла заартачилась, сделала последний скачок и остановилась-таки, не желая даже шагом нести своего седока неведомо куда. Всадник не стал заставлять тяжело дышащие животное: не смотря вниз, спрыгнул он с седла и повел лошадь, осторожно переступая глубокие трещины, заваленные грязноватыми кристалликами соли, дальше. Однако приблизительно через несколько шагов всадник изумленно заморгал: перед ним было не что иное, как круглый пруд в глинистых берегах. Подойдя на цыпочках по нехоженой тропе вплотную к водоему, словно ртуть переливавшемуся в солнечных лучах, человек опустился на прибрежный валун и зачерпнул рукой воду. Вода была теплой, и тяжёлые капли усеяли его кожу, точно стеклянные бусы. Привередливая кобыла, отчаянно борющаяся с жаждой, придирчиво понюхала воду. Всадник поднес ладонь к лицу и, оттянув капюшон, попробовал жидкость кончиком языка. Побагровев от отвращения, он тотчас яростно сплюнул: как и следовало ожидать, вода оказалась отнюдь не вкусной, вроде скорпионьего яда. Как ни в чём не бывало поднялся он с колен, повел лошадь дальше, ещё некоторое время отплевываясь, однако во рту стояла такая горечь, что человеку стало невтерпеж: поневоле пришлось снять с седла полупустой краденый бурдюк и с деланным наслаждением отпить экономный глоток желанной влаги.
У моей смышленой бабушки с полынью связана древняя дружба. «Полынь – растение полезное», – говорила она. Земляной, мазанный глиной пол в своей хате бабушка устилала полынью, словно зеленым пахучим ковром. Идешь по такому ковру, а он зыблется, потрескивает под ногами и издает ни с чем не сравнимый аромат. Бабушке были известны и целебные свойства полыни. При каких только болезнях не применяла она ее, и одним из бабушкиных пациентов был не кто иной, как я сам.
Когда я учился в пятом классе, у меня заболело горло и бабушка перво-наперво приготовила отвар цветков полыни. Это была такая горечь, какой я никогда не пробовал, однако горло вскоре прошло. Прополощешь горло отваром, положишь на нос веточки с цветочками, хорошенько подышишь ими – и хвори как не бывало. А у бабушки на столе уже приготовлены купленные и не купленные в магазине разные яства. Я с аппетитом съедаю подстреленную отцом утку, печёную, обвалянную в золе картошку, полблина с маслеными варениками.
Впоследствии в течение многих лет, особенно в те минуты, когда вспоминаю о бабушке и о хуторе, я чувствую такой приятный для меня запах полыни, и он, этот запах, словно невидимым магнитом, каждую весну тянет туда, на приволье, где я вырос. (Из сборника Н. Г. Ткаченко)
Приехав в деревню, я по-настоящему оценил преимущества того, что всегда был ранней пташкой. Проснулся я на рассвете от петушиного крика, не сумевшего, однако, разбудить ещё кого-нибудь. Мои домашние спят, словно каменные идолы, и только маленький братишка сонно бормочет что-то невразумительное и тяжело дышит. Я осторожно встал и, ополоснувшись у колонки ледяной бодрящей водичкой, побежал исследовать окрестности.
Было тихо, неслышный шаг моих босых ног не разрушал гармонии, и ни одна собака не залаяла на непрошеного гостя, пока я бежал по немощёной деревенской улице. Впрочем, не спал ещё один поклонник утреннего покоя: на деревянных мостках у запруженного ручья уже рыбачил неугомонный дядя Валера. Однако сейчас он сидел не шевелясь, и потому всюду царствовала тишина, не растревоженная ничем: ни козлиным блеянием, ни кудахтаньем кур, ни гусиным «тега-тега».
И всё-таки спали только люди: сначала я заметил ястребка, выглядывавшего неосторожных цыплят, которые поутру могут быть оставлены без присмотра, потом услышал мяуканье перепуганных котов и заметил мелькнувший вдали лисий хвост. Неслыханная наглость – воспользоваться слабостью рода человеческого, всегда любившего поспать! И тут я увидел, как незваную охотницу погнала соседская собачонка. Непривычному к такому щедрому кипению жизни, мне всё это казалось диковинным.
Асфальтированная дорога кончилась у околицы, и я замедлил шаг: кругом на много километров расстилались зеленые поля и луга, по которым петляли утоптанные тропинки с пряно пахнущей кашкой по обочинам. Дорожка раздваивалась, я выбрал ту, что повернула вправо, и начал спускаться вниз, к ярко сверкающему ручью. Туманное и безветренное утро, стелющийся туман, близость к земле и одиночество пробудили во мне утерянные предыдущими поколениями инстинкты и заставили идти крадучись и озираясь, и не напрасно: на мокром песчаном берегу ясно отпечатался кабаний след. «Ох, недаром тут неподалеку охотничье хозяйство», – подумал я и решил от греха подальше убраться восвояси и не бродить вдоль таинственного ручья.
Выбравшись наверх, я обнаружил, что солнце постепенно начинало разгонять туман и согревать землю, однако тропинка, попетляв немного среди жёлтых, недавно кошенных ржаных полей, перескочила по бревенчатому настилу на другую сторону речонки и направилась по равнине к лесной чащобе. Лес был смешанный. Лиственные породы перемешивались то с соснами, то с елями, и, уже проголодавшемуся и порядком уставшему, путешественнику захотелось прилечь на какой-нибудь полянке и отыскать несколько ягод.
Земляника, увы, уже сошла – голод утолить не удалось, но всё же в травяных зарослях в течение нескольких минут я нашёл несколько запоздалых некрупных, но сладких ягод. Когда же я встал, то увидел, что на обочине дорожки сидит несмышленый зверек и с любопытством меня рассматривает. Это был не кто иной, как зайчонок. Он меня не испугался, но решил-таки удалиться и как ни в чём не бывало поскакал по своим делам. Я же двинулся в глубь леса, а метров через полста наткнулся на такой малинник, что надолго забыл обо всём: об опасностях, о невиданных красотах, о волшебных звуках леса, – а опомнился только тогда, когда огненные лучи разогрели поляну.
Пора было возвращаться, и я с сожалением расстался с гостеприимным лесом. Пришёл я вовремя: мои родственники уже проснулись, а мама приготовила завтрак. Было пол-одиннадцатого.
А. Д. Рубцова, МБОУ «Усть-Баргузинская СОШ им. Шелковникова К. М. «, Баргузинский район, Республика Бурятия