отношения господин и раба

Гегель. Господин и раб-1

Гегель: господин и раб. Небольшой параграф в главе «Самосознание» («Феноменология духа»), который, как мне кажется, является зерном всей философии великого немца. «Всемирная философия – прогресс в сознании свободы». Прогресс в познании мира, но главным образом в познании человеком собственной природы и установлении разумных общественных отношений.

Одно самосознание встречает другое самосознание, встречаются множество самосознаний, и отношения между ними устанавливаются в зависимости от высоты развития каждого из них. От смелости, готовности умереть за свое «я», за свою самость. Устанавливаются вследствие непрерывных конфликтов и войн. Происходит постепенное взаимопризнание. Возникшая политическая власть насильственных способом поддерживает иерархию отношений. Отношения, определяемые преимущественно физической силой, смелостью перерастают в отношения, определяемые преимущественно умственными способностями. А далее развитие самосознаний приводит к тому, что значительную роль начинает играть и нравственный элемент. Усложняется общественная жизнь. К тому, что все самосознания по своей сути равноценны, впервые приходит христианство. Восток знал, говорит Гегель, что свободен один (деспот), античный мир знал, что свободны некоторые, христианство принесло в мир мысль, что в себе, по зерну, по природе свободны все. Вершина исторического прогресса – когда каждый человек станет свободным не только в себе, но и для себя, не только в возможности, но и в действительности.

Но уже в страхе смерти сознание раба, ощутив власть своего абсолютного господина, получает первый импульс к освобождению. «Оно внутренне растворилось в этом страхе, оно все затрепетало внутри себя самого, и все незыблемое в нем содрогнулось. Но это чистое общее движение, превращение всякого устойчивого существования в абсолютную текучесть, есть простая сущность самосознания, абсолютная негативность, чистое для-себя-бытие». Сознание становится для-себя-бытием. Раб трудится, а господин удовлетворяет свое вожделение и потребляет вещи, которые обрабатывает раб, изменяет их, придает им новую форму. В труде раб образует себя, развивает свое самосознание и приходит к для-себя-бытию, приходит к осознанию себя как самости, как самостоятельного «я». «Снимает свою привязанность к естественному наличному бытию и отделывается от него» (arbeitet dasselbe hinweg). И возвышается над вещами, над жизнью ради вещей. «Таким образом, в силу этого обретения себя вновь благодаря себе самому для-себя-бытие становится собственным смыслом именно в труде, в котором, казалось, заключался только чужой смысл». Самосознание господина становится чисто потребительским и зависимым, самосознание раба – образующим и самостоятельным, становится для-себя-бытием. «Господство показало, что его сущность есть обратное тому, чем оно хочет быть, так, пожалуй, и рабство в своем существовании становится скорее противоположностью тому, что оно есть непосредственно». Осуществляется библейское изречение: «Страх перед господином есть начало мудрости».

О роли страха для развития самосознания Гегель продолжает мысль: «Если сознание формирует, не испытав первого абсолютного страха, то оно – только тщеславный собственный смысл… Если оно испытало не абсолютный страх, а только некоторый испуг, то негативная сущность (смерть как абсолютный господин – С. К.) осталась для него чем-то внешним, ее субстанция не прониклась ею насквозь. Так как не вся полнота его естественного сознания была поколеблена, то оно в себе принадлежит еще определенному бытию; собственный смысл (der eigene Sinn) есть своенравие (Eigensinn), свобода, которая остается еще внутри рабства». Все это относится к рабу.

Но в какой мере это относится к человеку, над которым не стоит господин? И свободный человек живет в страхе перед природой – роковые болезни, грозящие катастрофы, в страхе перед случайной смертью, в страхе перед политическим режимом, законы которого надо исполнять. И все эти страхи говорят: работай, работай, не покладая рук, придумывай средства, чтобы не умереть от рака, СПИДа, чтобы не возродились чума и холера, думай над тем, как уберечь себя от несчастного случая, от очередного наводнения. А сколько социальных страхов мы переживаем! Боюсь, что меня уволят. Вот придут к власти нацисты. Вот вернутся большевики. Полностью освободиться от страха могут лишь немногие. Заповедь самурая: «Сражайся так, как если бы тебя уже убили!» То есть не бойся смерти. Самураи внушали себе бесстрашие и сражались самоотверженно. Без страха перед смертью умирают камикадзе. Без страха умирают люди, которые не чувствуют опасности, не понимают ее, точнее сказать, не успевают почувствовать ее. В основном это дети. Однако «Помни о смерти!» – учит древняя мудрость. И эту максиму, думаю, следует усвоить.

Как развивалось положение господина и раба в реальной истории? Конечно, господин и раб не менялись местами (это возможно лишь в сознании), однако их отношения принимали разную форму, изменяли качество, «совершенствовались». Имели (и имеют) место рецидивы классического рабства. Далее, на протяжении всей истории практиковался смягченный вид рабства – крепостничество: прикрепляли граждан к производству и к земле. И наказывали отступников. В XX веке политики использовали рабов в специальных лагерях в качестве тягловой силы, это был жесточайший вариант угнетения, который не поднимал самосознания угнетенных, но культивировал их ненависть к палачам или опускал до уровня животного. Воскресенье, 23 января 2012 года.

Источник

Господин и раб

В предыдущей статье о Послании к Колоссянам («Православная вера», № 17(589)) был затронут вопрос об отношении апостола Павла к рабству. Интересно, что среди Павловых посланий есть одно, полностью посвященное отношению господина к рабу. Поэтому, немного нарушая последовательность, обратимся к самому маленькому из текстов апостола Павла — Посланию к Филимону.

Кто такой Филимон?

Письмо к Филимону состоит всего из одной главы. Смысл письма предельно прост: Павел просит не наказывать Онисима — раба, сбежавшего от Филимона. Но не следует думать, что если текст простой, значит, он не очень интересный. Послание к Филимону очень ярко раскрывает умение апостола Павла тонко и одновременно красочно аргументировать свою позицию. Но обо всем по порядку.

Согласно тексту послания, Филимон был богатым христианином, проживавшим или в Колоссах, или неподалеку (прямо место жительства не указано, но восемь из десяти имен, упомянутых в этом послании, упоминаются также и в послании к Колоссянам). Филимона знали как добродетельного человека, оказывавшего помощь странникам, бедным христианам и, возможно, предоставлявшего дом для собраний местных верующих. Об этом было известно и Павлу: Мы имеем великую радость и утешение в любви твоей, потому что тобою, брат, успокоены сердца святых (Флм. 1, 7). Вот тут и начинается самое интересное… Но сначала следует более подробно описать ситуацию, хорошо знакомую апостолу Павлу и его адресату, но не знакомую нам.

В полной власти

Как человек в древнем мире оказывался рабом? Рабами могли стать пленники, захваченные во время боевых действий; должники, не имевшие возможности выплатить долги; люди, похищенные работорговцами и проданные затем в рабство. Дети, родившиеся в семьях рабов, также становились рабами. Рабов имел каждый более или менее состоятельный римлянин. Людей, находившихся в рабстве, было довольно много, и в социальной иерархии того времени они занимали самое низшее место. При этом их личное положение могло быть буквально противоположным. Самая незавидная участь была у тех из них, кто трудился на рудниках и в каменоломнях, а также у закованных в цепи гребцов на кораблях. Рабы, исполнявшие обязанности домашней прислуги, находились в куда более лучших условиях. «Верхушку» же составляли образованные рабы — они могли быть домоправителями или учителями детей господ. Эти люди получали плату за труд и чаще всего рано или поздно обретали свободу, переходя в число вольноотпущенников. Однако независимо от должности рабы находились в полной власти господина. Римские законы запрещали наказывать и казнить рабов без какой-либо веской причины, но это не меняло жестокого отношения ко многим из них.

Какие именно обязанности выполнял Онисим, не известно. С уверенностью можно сказать только то, что он чем-то провинился перед своим господином и решил бежать. Что же произошло дальше? Павел говорит об Онисиме как о сыне, которого он родил в узах (Флм. 1, 10). Это означает, что апостол обратил его к вере во Христа. Святой хотел даже оставить Онисима при себе, чтобы он служил ему, но не стал делать этого без согласия Филимона (см.: Флм. 1, 14).

Сила Павловых слов

Беглого раба, если он был объявлен в розыск и схвачен, возвращали господину. Господин имел полное право наказать беглеца. Поэтому и возникает главный вопрос: как поступит в этом случае Филимон — христианин, известный добродетельной жизнью? С одной стороны, Павел обращается к Филимону как старец и узник Иисуса Христа (Флм. 1, 9), что является явным намеком на авторитет апостола и на обязанность Филимона выполнить просьбу. С другой стороны, Павел не приказывает своему адресату, но просит: прими его, как мое сердце (Флм. 1, 12), не как уже раба, но выше раба, брата возлюбленного, особенно мне, а тем больше тебе, и по плоти и в Господе если ты имеешь общение со мною, то прими его, как меня (Флм. 1, 16–17).

И даже больше: Павел обещает возместить Филимону все убытки, понесенные им из-за Онисима: Если же он чем обидел тебя, или должен, считай это на мне. Я, Павел, написал моею рукою: «я заплачУ» (Флм. 1, 18–19). Был ли Онисим виновен в краже или потере денег Филимона или же Филимон потратил средства на его поиски, остается неясным, но Павел просит Филимона не беспокоиться о деньгах, добавляя при этом: не говорю тебе о том, что ты и самим собою мне должен (Флм. 1, 19). Может быть, Филимон был также обращен апостолом Павлом и обязан ему рождением в новую жизнь со Христом, а может быть, это напоминание о чем­то другом, но Павел уверен, что Филимон проявит послушание и сделает даже больше, что он просит в письме (см.: Флм. 1, 21).

Чтобы прежнее ушло само собой

И вот что странно. Казалось бы, частное письмо — пусть даже и написанное самим апостолом Павлом — по совершенно частному вопросу. В тексте, на первый взгляд, нет ни глубоких богословских идей, ни наставлений в христианской жизни. Однако это послание было включено в канон Нового Завета. Почему?

Послание к Филимону говорит об очень важном в личных отношениях между людьми. Филимон мог наказать Онисима за бегство или потребовать возместить потерянные либо потраченные на розыск деньги. Вероятно, Онисим боялся этого, поэтому Павел и дал ему сопроводительное письмо, чтобы он вновь не решил скрыться, но был бы уверен в милосердии господина. Может быть, у апостола тоже были какие-то сомнения на этот счет и он не исключал, что Филимон воспользуется господским правом наказать виновника? Но в таком случае мы получили бы христианина, радушного к нуждающимся из посторонних, но не прощающего своих — пусть даже и рабов. Павел, насколько позволяет заключить текст послания, уверен, что так не произойдет. Тогда почему он акцентирует на этом внимание?

И здесь мы можем найти ответ на вопрос, почему же Павел не призывал к полной отмене рабства — по крайней мере, среди христиан. Апостол желал, чтобы произошли внутренние изменения взаимоотношений. Отказ от прежней языческой жизни одновременно должен быть отказом и от противоречащих христианству обычаев. Право наказывать рабов однозначно подпадает под эту категорию. В таких домах отношения «хозяин — раб» должны смениться на совершенно другие, когда господа и рабы становятся друг другу братьями — тем более если речь идет о рабах, которые приняли христианство. Тогда прежние обычаи уйдут сами собой.

Насколько применимы идеи послания к Филимону в наше время? Конечно, сейчас нет рабства в том виде, в котором оно существовало в апостольские времена. Но все равно существуют отношения, например, между руководителями и подчиненными. И что если бы нечто подобное произошло сейчас: например, подчиненный каким-то образом потерял бы доверенные ему средства? Следует ли современному господину простить своего подчиненного и принять его как возлюбленного брата-христианина? Впрочем, здесь возникает и попутный вопрос: где найти современного апостола Павла, который возместит убытки? И это, безусловно, поводы для размышления.

Нет сомнений в том, что Филимон выполнил просьбу Павла. Но и Онисима Павел наверняка призывал относиться к Филимону не как к суровому господину, но как к собрату во Хрис­те. А это значит — служить ему уже не из страха наказания, но из любви. Без этих обоюдных изменений мысли апостола остались бы только красивой идеей.

Не случайно главных заповедей именно две: возлюби Господа Бога твоего и возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 37, 39). Первую заповедь нельзя реализовать без второй: нельзя любить Бога, но продолжать относиться к другим людям не как к ближним, а как к чужим или рабам. И, наверное, отношение к подчиненным, младшим, слабым, зависящим от него очень во многом, характеризует человека как христианина.

Через послание к Филимону апостол Павел на самом деле обращается ко всем, потому что рядом с каждым из нас когда-нибудь бывает тот, кто в чем-то перед нами виноват и кого мы вольны простить или наказать. Вот здесь-то и полезно еще раз перечитать это Павлово письмо. Умение прощать служит показателем перерождения человека от старой жизни к новой жизни во Христе. И это умение мы не получаем автоматически. Этому нужно учиться. Прежде всего — у Самого Христа.

Газета «Православная вера» № 18 (590)

Источник

Давайте рассмотрим действие этих ролей на некоторых примерах созависимых моделей поведения.

В отношениях господина и раба нет места свободному проявлению интересов, положительных чувств, поддержки, но много подавления, критики, раздражения, гнева и обид.

Такие отношения называются ещё и садомазохистическими.

Приведу цитату С. Коэн, которая характеризует мотивы разыгрывания и поддержания подобных отношений.

Эротизация смиряет деструктивность; человек может притворяться, что это своего рода любовная связь, возбуждающая игра, желанная для обоих участников. Это совсем другое дело, чем признать, что один человек ненавидит, завидует и разочаровывается из-за того, что у другого есть своя собственная жизнь, что он отделен и независим, и тогда первый хочет все это разрушить (сравни отношения Ванды и Северина) (Sacher-Masoch, 1870). Опасность слияния в виде пассивной мазохистской капитуляции преодолевается посредством иллюзии всемогущего контроля, способности сделать другого беспомощным.

У человека присутствует глубинная иррациональная установка, что таким образом он контролирует отношения, тогда как на самом деле он только разрушает их.

Дорогие читатели, надеюсь, статья оказалась интересной и полезной. Буду рада Вашим комментариям!

Записаться ко мне на консультацию можно по Viber или What’s App: +7 919 324 75 26.

Источник

3. Господин и раб

Господин есть сознание, сущее для себя, но уже не одно лишь понятие сознания, а сущее для себя сознание, которое опосредствовано с собой другим сознанием, а именно таким, к сущности которого относится то, что оно синтезировано с самостоятельным бытием или с вещностью вообще. Господин соотносится с обоими этими моментами:

с некоторой вещью как таковой — с предметом вожделения, и с сознанием, для которого вещность есть существенное; итак как а) в качестве понятия самосознания господин есть непосредственное отношение для-себя-бытия, а в) теперь он вместе с тем существует как опосредствование или для-себя-бытие, которое есть для себя только благодаря некоторому другому, то он соотносится а) непосредственно с обоими и в) опосредствованно с каждым через Другое. Господин относится в рабу через посредство самостоятельного бытия, ибо оно-то и держит раба; это — его цепь, от которой он не мог абстрагироваться в борьбе, и потому оказалось, что он, будучи несамостоятельным, имеет свою самостоятельность в вещности. Между тем господин властвует над этим бытием, ибо он доказал в борьбе, что оно имеет для него значение только в качестве некоторого негативного; так как он властвует над этим бытием, а это бытие властвует над другим, [над рабом], то вследствие этого он подчиняет себе этого другого. Точно так же господин соотносится с вещью через посредство раба; раб как самосознание вообще соотносится с вещью также негативно и снимает ее; но в то же время она для него самостоятельна, и поэтому своим негативным отношением он не может расправиться с ней вплоть до уничтожения, другими словами, он только обрабатывает ее. Напротив того, для господина непосредственное отношение становится благодаря этому опосредствованию чистой негацией вещи или потреблением; то, что не удавалось вожделению, ему удается — расправиться с ней и найти свое удовлетворение в потреблении. Вожделению это не удавалось из-за самостоятельности вещи, но господин, который поставил между вещью и собой раба, встречается благодаря этому только с несамостоятельностью вещи и потребляет ее полностью; сторону же самостоятельности [вещи] он предоставляет рабу, который ее обрабатывает.

В обоих этих моментах для господина получается его признанность через некоторое другое сознание; ибо это последнее утверждает себя в этих моментах как то, что несущественно, один раз — в обработке вещи, другой раз — в зависимости от определенного наличного бытия; в обоих случаях оно не может стать господином над бытием и достигнуть абсолютной негации. Здесь, следовательно, имеется налицо момент признавания, состоящий в том, что другое сознание снимает себя как для-себя-бытие и этим само делает то, что первое сознание делает по отношению к нему. Точно так же здесь налицо и второй момент, состоящий в том, что это делание второго сознания есть собственное делание первого, ибо то, что делает раб, есть, собственно, делание господина; для последнего только для-себя-бытие есть сущность; он — чистая негативная власть, для которой вещь — ничто, и, следовательно, при таком положении он есть чистое существенное делание; раб же есть некоторое не чистое, а несущественное делание. Но для признавания в собственном смысле недостает момента, состоящего в том, чтобы то, что господин делает по отношению к другому, он делал также по отношению к себе самому, и то, что делает раб по отношению к себе, он делал также по отношению к другому. Вследствие этого признавание получилось одностороннее и неравное.

Несущественное сознание тут для господина есть предмет, который составляет истину достоверности его самого. Ясно, однако, что этот предмет не соответствует своему понятию, а в том, в чем господин осуществил себя, возникло для него, напротив, нечто совсем иное, чем самостоятельное сознание. Для него оно — не самостоятельное сознание, а, напротив, сознание, лишенное самостоятельности; он достоверно знает, следовательно, не для-себя-бытие как истину; его истина, напротив, есть несущественное сознание и несущественное действовавие последнего.

Поэтому истина самостоятельного сознания есть рабское сознание. Правда, это последнее проявляется на первых порах вне себя и не как истина самосознания. Но подобно тому, как господство показало, что его сущность есть обратное тому, чем оно хочет быть, так, пожалуй, и рабство в своем осуществлении становится скорее противоположностью тому, что оно есть непосредственно; оно как оттесненное обратно в себя сознание уйдет в себя и обратится к истинной самостоятельности.

Читайте также

Господин и слуга

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ГОСПОДИН ЖАТВЫ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. ГОСПОДИН ЖАТВЫ Посылая семьдесят Своих учеников «по два пред Лицем Своим во всякий город и место, куда Сам хотел идти» (Лк 10, 2), Христос сказал им: «жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою» (там же).

3. Абстрактное лицо, господин мира

3. Абстрактное лицо, господин мира Свободная мощь содержания определяется так, что рассеяние на абсолютное множество атомов — личностей — природою этой определенности в то же время собрано в одну чуждую им и в равной мере лишенную духа точку, которая, с одной стороны,

ГОСПОДИН РАУМЕР ЕЩЕ ЖИВ

ГОСПОДИН РАУМЕР ЕЩЕ ЖИВ Кёльн, 6 декабря. Недавно мы упоминали об адресах с выражением верноподданнических чувств, врученных королю профессорами Галле и Берлина. Сегодня мы можем сообщить, что г-н фон Раумер, имперский посол in partibus <в чужих краях. Ред.>, в данный момент

К. МАРКС ГОСПОДИН БУХЕР

К. МАРКС ГОСПОДИН БУХЕР РЕДАКТОРУ «DAILY NEWS»[82]Сэр! Согласно телеграмме агентства Рейтер, «господин советник посольства Бухер назначен секретарем-архивариусом конгресса».Неужели этот «господин Бухер» — тот самый Лотар Бухер, который во время своего продолжительного

К. МАРКС ГОСПОДИН ФОГТ[330]

К. МАРКС ГОСПОДИН ФОГТ[330] Написано К. Марксом в феврале ноябре 1860 г.Напечатано отдельной книгой в Лондоне в 1860 г.Подпись: Карл МарксПечатается по тексту книгиПеревод с немецкого Титульный лист первого издания книги «Господин

2. Господин, раб и свободный

2. Господин, раб и свободный Приходится постоянно повторять, что человек есть существо противоречивое и находится в конфликте с самим собой. Человек ищет свободы, в нем есть огромный порыв к свободе, и он не только легко попадает в рабство, но он и любит рабство. Человек

«Ограниченный папаша Кабе» и господин Грюн

«Ограниченный папаша Кабе» и господин Грюн Господин Грюн заканчивает свой экскурс о школе Фурье и о г-не Рейбо следующими словами: «Я хочу пробудить у организаторов труда сознание их сущности, я хочу показать им исторически, откуда они происходят… этим ублюдкам…

Предисловие к сборнику Господин X. путешествует по замкнутому кругу

Предисловие к сборнику Господин X. путешествует по замкнутому кругу Первые романы Роб-Грийе как-то трудно назвать «ранними» – настолько зрелой и самостоятельной была манера этого, тогда еще начинающего, писателя. Среди молодых авторов, пожалуй, не найдется ни одного, кто

Эммануэль Левинас. Служанка и ее господин

Эммануэль Левинас. Служанка и ее господин IХудожественная практика подводит художника к сознанию, что он не является автором своих произведений. Действующая причинность, которая в делах повседневных безо всяких двусмысленностей связывает работника с его продукцией —

Источник

Гегель: Диалектика раба и господина

ЗАМЕТИМ, ЧТО ГЕГЕЛЬ разделяет вопрос о власти и вопрос о государственной власти и связанных с ней понятиях: семья, народ, гражданство и пр. Первый вопрос он обсуждает в разделе «Самосознание — истина достоверности себя самого», а второй — в разделе «Отчужденный от себя дух. Образованность и ее царство действительности» (речь идет о книге «Феноменология духа» (1)).

Поскольку у Гегеля последовательность построения текстов всегда соответствует последовательности развертывания Абсолюта, это имеет важное значение. Отношения властвования — подчинения, господства и рабства обсуждаются до (логического) «появления» разума (а государство, напротив, принадлежит ему), а это значит, что власть, по Гегелю, — вопрос не организации, а воли и самосознания.

Диалектика раба и господина. Диалектика здесь заключается в том, что, как пишет Гегель, «самосознание есть… потому и благодаря тому, что оно есть… для некоторого другого самосознания, т. е. оно есть только как нечто признанное… Эта двусмысленность различенного заключается в самой сущности самосознания, состоящей в том, что оно… противоположно той определенности, в которой оно установлено. Анализ понятия этого духовного единства в его удвоении представляет собой для нас движение признания» (1, с. 99).

Самосознание никогда не совпадает с наличным существованием, говорит Гегель, и должно получить признание — поэтому для этого нужен другой. Признание нельзя получить раз и навсегда — это всегда процесс становления (признавания).

«Самосознание должно стремиться снять другую самостоятельную сущность, дабы удостовериться в себе как в сущности… Движение есть просто двойное движение обоих самосознаний… Они признают себя признающими друг друга» (1, с. 99, 100).

Как это происходит? Поскольку самосознание противоположно жизненной определенности, то, следовательно:

«Проявление себя как чистой абстракции самосознания состоит в том, чтобы показать себя чистой негацией своего предметного модуса, или показать себя несвязанным ни с каким определенным наличным бытием… не связанным с жизнью» (1, с. 101).

Конечно, в этой борьбе оба могут погибнуть, но движение признавания заключается в том, что эту возможность начинает удерживать лишь сознание (а не реальное действие), создавая для себя пограничный опыт. «В этом опыте самосознание обнаруживает, что жизнь для него столь же существенна, как и чистое самосознание… выявлено чистое самосознание и сознание, которое есть не просто для себя, а для другого сознания» (1, с. 102–103). В борьбе сознание расщепляется: «оно есть в качестве сущего сознания и сознания в виде вещности» (1, с. 103). На первых порах, пока «рефлексия в единство еще не последовала», они составляют два противоположных вида сознания: «сознание самостоятельное, для которого для-себя-бытие есть сущность, другое — несамостоятельное, для которого жизнь или бытие для некоторого другого есть сущность» (1, с. 103).

Таким образом, речь идет о двух типах самоопределения, которые, однако, пока существуют как возможности в одном сознании: идти ли на риск до конца, отстаивая свою сущность, или предпочесть жизнь как ценность. Заметим, что именно пограничный исторический опыт, пережитый человечеством в конце XVIII — начале XIX века, в том числе и борьба немецких народов с наполеоновскими войсками, позволил именно эту борьбу самосознаний сделать ядром выявления сущности отношений власти и подчинения. Лет за сто до того власть и подчинение могли обсуждаться только как естественные институциональные образования.

Далее Гегель персонифицирует эти два типа самосознания: «Первое — господин, второе — раб» (1, с. 103).

Опосредованное господство. «Господин относится к рабу через посредство самостоятельного бытия, ибо оно-то и держит раба; это — его цепь, от которой он не мог абстрагироваться в борьбе, и потому оказалось, что он, будучи несамостоятельным, имеет свою самостоятельность в вещности. Между тем господин властвует над этим бытием, ибо он доказал в борьбе, что оно имеет для него значение только в качестве некоторого негативного; так как он властвует над этим бытием, а это бытие властвует над рабом, то вследствие этого он подчиняет себе этого другого» (1, с. 103).

Это очень важный момент для понимания сущности власти: над рабом властвует не господин непосредственно, а «между ними» находится бытие: господин властвует над бытием, раб подчиняется бытию. Раб имеет самостоятельность в вещности, причем не только в вещности себя самого, но и всего порядка вещей. Господин же властвует над этим порядком. Тем самым Гегель переходит от ситуации становления власти (установления отношений власти между двумя конкретными людьми) к ситуации воспроизводства власти посредством существующего наличного бытия. Сам порядок бытия и отношение к нему начинают удерживать отношение «господство-рабство».

Отношение к вещам. Господин относится к вещам посредством раба — для раба вещь самостоятельна, и он может ее обрабатывать, трудясь, господин же лишь потребляет (отрицая вещь).

Поскольку труд является «подавленным желанием», раб учится дисциплине, которая отличает человека от животного. Это отрицание природного, но отрицание продуктивное, потому что оно воплощается в результаты собственного труда. Так как в процессе труда человек обращен против предметов природы, то он и обретает опыт, дающий ему сведения о «самостоятельности» предмета, т. е. человек познает независимость предмета от нас и его автономный внутренний характер. Обе стороны труда — труд как воспитание дисциплины сознательного существа и труд как основа нашего опыта о том, что предметный мир независим от нас и имеет автономный характер, — являются вкладом раба в развитие духа. «Благодаря труду сознание приходит к самому себе… Труд образует» (1, с. 105).

Страх и образование. Пережитый страх для раба есть «истина чистой негативности: это сознание испытывало страх за все свое существо, ибо оно ощущало страх смерти, абсолютного господина… Все незыблемое в нем содрогнулось» (1, с. 104–105). Это переживание позволяет рабу ощутить свое существование и далее начать движение образовывания через труд и дисциплину. «В процессе образования для-себя-бытие становится его собственным…» (1, с. 106).

Развитие отношений господина и раба кончается взаимным признанием (т. е. тем, что раб обретает равноправие в рамках определенного порядка).

Государственная власть обсуждается и полагается Гегелем в части «Мир отчужденного от себя духа — Образованность и ее царство действительности».

Образованность для Гегеля есть «то, благодаря чему индивид обладает значимостью и действительностью» (1, с. 263). Это — действительность инобытия отчужденного духа, то есть некоторые человеческие установления, соответствующие определенной исторической эпохе. Именно внутри них появляются понятия дурного и хорошего, а также столь же фундаментальные вещи — государственная власть и богатство.

(Здесь русский язык вынужден пользоваться одним и тем же словом «власть», однако в немецком власть — Macht, государственная власть — Gewalt.)

Обратим внимание, что, в соответствии со своим методом, Гегель должен представить некоторые «общественные явления» как диалектически связанные, являющиеся двумя сторонами одного и того же. Так он поступил, обсуждая два типа самосознания, которые потом предметизовал как господина и раба; так он поступает и здесь, вводя государственную власть и богатство. Они для него — две стороны духа, раздваивающегося на «субстанцию как постоянную и субстанцию как собою жертвующую» (1, с. 265).

Первое есть понятие хорошего, второе — дурного, а как предметные моменты они проявляются именно как государственная власть и богатство: «Государственная власть есть… само абсолютное дело, в котором для индивидов выражена их сущность… Богатство есть то, что пассивно или ничтожно, оно есть равным образом всеобщая духовная сущность, столь же постоянно получающийся результат труда и действования всех, как он снова растворяется в потреблении всех» (1, с. 266).

Таким образом, Гегель решает задачу, поставленную перед ним ходом истории: в философской системе конфигурировать общественные явления государственной власти и богатства, которые как раз тогда стали трактоваться как вполне равноправные силы, как две инстанции власти — для Гегеля как проявления абсолютного духа. В новом послереволюционном устройстве государства был достигнут баланс этих сил; Гегель трактует их так: государство как нечто позитивное, постоянное (да еще и выражающее сущность индивидов), а богатство (имеются в виду только деньги, а не капитал) — как негативное, постоянно появляющееся и исчезающее, мы бы сказали — виртуальное.

Итак, постоянная и виртуальная сущность индивида. Но есть и другая интерпретация: в государственной власти «сознание… находит устойчивое существование вообще» (1, с. 268) — без нее ни устойчивость, ни существование невозможно. А «богатство… стремится ко всеобщему потреблению, приносит себя в жертву и доставляет им сознание их самости» (1, с. 268). Таким образом, государственная власть обеспечивает всеобщую сущность, богатство — индивидуальность.

Служение и совет. Как сословия «господ» и «рабов» соотносятся с государственной властью? Приносят ли они в жертву свои сословные интересы? Гегель обсуждает «героизм служения», однако и служение проходит ряд ступеней.

«Служащее самосознание еще не отрешилось от своей чистой самости и оживотворило государственную власть не этим, а только своим бытием… Оно — гордый вассал, который действует в интересах государственной власти, поскольку она воля не собственная, а существенная… Его язык, если бы дело касалось собственной воли государственной власти… представлял бы собой совет, который он давал бы для общего блага» (1, с. 271).

Теперь мало служить, жертвуя жизнью как вассал-аристократ, говорит Гегель; государственная власть нуждается в совете, в жертвовании не только наличным бытием, но и в-себе-бытием.

«Государственная власть поэтому еще безвольна перед советом… она еще не есть правительство и тем самым не есть еще поистине действительная государственная власть. Воля, которая как воля еще не принесена в жертву, есть внутренний отошедший дух сословий, который вопреки разговорам об общем благе сохраняет за собой особое благо и склонен эту болтовню об общем благе превратить в суррогат практической деятельности… Постоянное переживание смерти… делает двусмысленным совет для общего блага и на деле… сохраняет за собой собственное мнение и особую волю по отношению к государственной власти… Сознание подпадает под определение низменного сознания — всегда быть готовым к бунту» (1, с. 272).

Здесь Гегель дает свое решение также актуальной для его времени проблемы соотношения государственной власти и аристократического сословия. Господин, аристократ служит — но с оглядкой, и советы, которые он дает по ходу политической деятельности, возможно, служат интересам его сословия. Теперь государству мало того, чтобы он давал совет, — надо еще произвести отчуждение себя самого, своего самосознания, привыкшего смотреть в лицо смерти, в пользу государственной власти:

«В силу того, что самость как таковая отчуждается, государственная власть возвышается до собственной самости» (1, с. 272).

В государственной власти должны исчезнуть и переплавиться все властные воли, в том числе и власть богатства; именно такая конфигурация властных сил полагается Гегелем как необходимая для его современности. В том числе это относится и к индивидуальной свободе: только отчуждая себя самого в пользу государства, индивид обретает свободу Государство мыслится Гегелем как некая последняя ступень объективации духа: оно уже не может меняться, а дальнейшее развитие Духа идет иными «каналами».

Источник