Так слушай сюда мелкий
Не ходите в эти города
Вот такие пироги!
А не хочешь, не ходи
в эти чудо-города,
в них сомненье да еда.
И какие-то железные трын-дрыны:
пробегающие мимо машины,
и вообще, одна сплошная беда!
И куда б ты ни пошёл — всё не туда.
Не бывать бы в этих городах никогда,
но зовёт упрямая туда
дорогущая купеческая жизнь.
Глянь кака многоэтажка, ток держись!
А внутри многоэтажки господа,
ни туда от них и ни сюда.
На потеху, что ли, выходи!
Будем делать с вами, короли,
маленьких, красивых королят.
Те вырастут, до Марса полетят,
чтобы, чтобы, чтобы в городах
не вспоминали о пузатых королях!
Песня скоморошья отчаянная
Жили-были на Руси
ни большие караси,
ни усатые сомы,
а дурные мужики,
мужики да бабы.
Хлеба нам не надо,
нам не надо сала,
давай сюда вассала —
на трон россейский посади.
И ходи, ходи, ходи
с работы к самогону,
и пущай законы
пишут только дураки!
Есть, конечно, на Руси
всяки-разны караси
и сомы усачи,
и стихи, баллады,
но нам того не надо!
Ведь я за родину Русь
не борюсь, не дерусь,
я за родину Русь не махаюсь,
я её на кусочки ломаю.
Кусок царю, царевичу,
кусок королю, королевичу,
кусок попу богатому,
кусок деду горбатому,
кусок за море, океан.
Кусок пьянице в стакан,
а последний кусок —
выпустим из него сок
и раздавим на куски.
А ну-ка, черти, уноси!
Но ты ж поди, погляди:
на Руси караси!
Ты ж поди, погляди:
и сомы усачи,
и стихи, баллады рядами.
Да чего же это деется с нами?
Деется, деется, деется,
никуда Русь родная не денется.
Лишь мы иссохнем и в прах рассыплемся.
Чаша терпения выпита
у Руси — у матери нашей.
Уноси отсюда тех, кто не накрашен!
Ай вы, гусельники развесёлые
Но почему ж то муж меня бросил,
а любовник характер не сносил,
убежала от меня даже собака,
и с царём не нуждалась я в драке,
а он сам со мною подрался:
как залез, так и не сдался.
Вот сижу брюхатая, маюсь,
жду царевича и улыбаюсь.
А вы, гусельники, мимо ходите!
Проклятая я, аль не видите?
Гусельники развесёлые — 2
Ай вы, гусельники развесёлые,
пошто длинный рассказ держите,
зачем честному народу душу травите,
о чём сказы сказываете,
об чём песни поёте?
— Да не стой ты тут, девица красная,
отвратными помадами напомаженная,
белилами веснушки прикрывшая,
вопросы глупые задающая,
сказы сказывать мешаешь!
Как же я вам сказы сказывать мешаю,
когда вы ни слова о других не обронили,
а всё обо мне да обо мне.
Да, я девушка хорошая:
и дома прибраться, и по воду сходить,
а ещё вышивать умею и гладью, и крестом.
А хотите, я вам спляшу?
— Ой головушка, наша голова,
и зачем же баба бабу родила?
Ведь покою нет от их языка
со свету сживающего!
Обиделась я, красна девушка,
развернулась и ушла.
Но гусельники развесёлые
ещё долго пели о бабах русских,
об языках их злющих
да характерах вредных.
А о чём им ещё петь, мужикам старым?
Счастье скомороха:
базарная картоха —
спел, сплясал,
сварил, сожрал.
А коль таланта нету —
готовь себя к обеду,
супругу или тёщу.
Жить то надо проще!
(народ ухмыляется,
народу нравится)
Счастье скомороха:
если в жизни плохо,
надо веселиться —
покрепче материться!
(улыбается народ,
в хоровод уже идёт)
Пропоём и про царя:
коль ты царь, царём быть зря —
всякий тебя хает,
даже голь не хвалит!
(народец ржёт)
Бежит до нас солдат, орет:
«Караул, а ну сюды,
тут пройдохи и воры!»
Скоморошье счастье — кроха:
дёру дать! (народ заохал)
Вдоль глубоких дворов,
меж высоких теремов,
знаем мы куда бежать:
нам хоть до неба достать —
есть у нас кусты родные,
там репей. Солдат в мундире
не полезет по нему.
Я бегу, бегу, бегу!
Эй ты, матушка Русь,
за тебя удавлюсь,
удавлюсь, повешусь,
а будут вешать, «грешник»
не кричи на мя народ.
Не оценит, не поймёт
ор ваш бог на небе.
Так был я или не был?
Скоморох домашний — самый настоящий
Скоморохом
быть неплохо.
Скоморошьи дела:
колпак, лапти и дуда.
А скоморох домашний —
самый настоящий!
Что хочу, то и ору
да колядками пою:
— Слушай меня, кошка,
а на кошке блошка
не кровищу соси,
а отсюда пляши,
допляши до деда —
сварливого соседа,
вцепись-ка ему в рожу,
потому что так негоже:
драти за уши ребят —
самых честных пострелят!
Ведь мы не виноваты,
что груши красноваты
у деда злющего висят,
дразнят пацанов, девчат.
Так собирайтесь блошки в кучку
и вцепитесь в дедов чубчик!
Оп ля-ля, оп ля-ля. —
скоморошья игра.
А скоморох домашний —
самый настоящий.
Колпак, дуда и кошка:
«Ну сыграй ещё немножко!»
Песенка про Инкиных фраеров
Инка, как картинка,
с фраером гребёт.
Где же этот фраер?
Никто и не поймёт,
что его уж нету,
просто след простыл.
Ах ты, Инна, Инка,
нужен нам живым
этот лысый фраер,
тот смешной пацан!
Ой люлю-люлюшки,
плюшки, пирожки,
перевелись на свете
красивы мужики!
В руках похоронка,
я её отдам
ФСБ, разведке,
мэрам городов,
попью чай с конфеткой
и пойду во Псков.
Там я для картины
фраера сниму,
прилеплю на стенку
снимок и скажу:
«Фраер, лысый фраер,
любишь ли меня?»
Плакала картина,
рыдала и стена,
что фраера у Инки
ходят где-то там:
первый на том свете,
второй во Пскове сам.
Ой люлю-люлюшки,
плюшки, пирожки,
перевелись на свете
красивы мужики!
Какой дурной пошёл народ
Какой дурной пошёл народ:
огородами, огородами прёт,
тропами тёмными,
дорогами дальними,
песни поёт печальные.
Песни печальные
не кончаются,
птицы чёрные маются
на проводах.
Вот те и жизнь впотьмах:
ни книжонки какой,
ни «аз», «буки»;
голодные бродят внуки
и кричат: «Коляда, коляда!»
Захлопываются ворота —
прячутся бабы в хатах,
прижимают котов лохматых
со страху к своим грудищам.
Вот жизнь пошла! Слышишь? Свищет.
— Так (сказали мне ребята),
что-то стало маловато
в нашей жизни огурцов.
Не пора ль искать отцов?
— Ох, пора и даже надо!
Вот от хаты и до хаты
ходим, ищем не найдём —
видно, так отсель уйдём.
Ай, веселится да хохочет народ:
кто-то пляшет, кто-то курит,
кто-то врёт.
Пьют и даже огурцами хрустят,
поделится с нами что ли не хотят?
Эх, огуречный, огуречный рассол,
хорошо иль плохо пошёл.
— А зачем вам, братья, сдались отцы?
— Дык устали бегать полем, как псы!
Мы жениться хотим поскорей,
но не можем отыскать дочерей!
Где ж вы ходите, тести-отцы?
Перезрели уже наши огурцы!
О министерствах культуры
В министерстве стихов,
вроде, не было грехов,
потому что стихи —
это вовсе не грехи.
В министерстве повестей
давно не было вестей,
потому как повестя
не писала сроду я.
В министерстве романистов
не хватало нам артистов,
видимо, артисты
не любили романистов.
В министерстве драматургов
шло как раз засилье урков:
что ни пьеса, то аншлаг.
Прям всамделишный гулаг!
В министерстве прозы
сдохли все мимозы:
просто наша проза
стала слишком взрослой.
Ну и всё на сегодня.
Министры ходят голодны
и на клички не откликаются.
А последствия: байки не баются
в устах трудового народа,
да большим таким хороводом
ходят слухи чи сплетни.
Мол, к церковной обедне
народ выучит «Азы и Веди»
и сразу в космос поедет
на телеге дядьки Егора —
бегом от такого позора!
Патамушта печень плачет
Самогонный аппарат очень нужен,
патамушта нам из космоса велят:
«Чтобы хрень изобрести
на которой полетим,
нада вдуматься покрепше
в загогуль змеевика. »
Там и кроется секрет —
полетим мы али нет?
Пить не надо слишком много
спозаранку натощак,
патамушта печень плачет
и тихонечко болит.
Ай пущай болит родная —
видимо, неравнодушна
к мировому катаклизму
и к глобальные войне!
Жисть не сахар и не мёд,
и никто не разберёт
как её нам пережить?
Вопрос «пить или не пить»
не вставал у нас, однако.
Водку жрали до усраки
с философией в устах:
— Мир вокруг дерьмо и прах!
На козу коза найдётся.
Дома, в общем, разберёмся.
После первой и второй
я рогат и с бородой!
А не нада пить, когда
развлекается жена.
Без просыху не бывает
белой праздничной горячки,
всё на свете сразу мило
и хоронится легко:
понесли жену, собаку,
деда с тяпкой,
бабу с тряпкой,
бабки, бабки, бабки, бабки.
— Похмеляй, а то помру!
Високосный год начнётся,
как стекло я сразу стану.
На пути не попадайся
бабка с страшною клюкой:
я мужик пока завидный —
сил в руках по пол аршина.
Вырву на хрен прям с башкою
твою страшную клюку!
Не лежала б ты зараза,
рюмка водки перед глазом,
я б тебя не трогал долго
и жену не материл,
патамушта в этом мире
на всё есть свои причины:
топоры не просят руки,
если лень иль трезвый я.
Патамушта пить не нада
очень много стаканами,
обернётся птица сокол
иллюзорными мечтами:
ты на девку косо смотришь,
а она в глазах двоится.
Двум ты рад. Чего же лучше?
— Наливайте, бабы!
— Хрен!
Была бы баллада,
да как-то не нада.
Была бы идея,
но брага поспела.
Выходи-ка, Иван, битися,
коли делать больше нечега.
Знаю я лечить как нервы —
нада больше выпивати,
и тада не будет больно
за чужие за дела.
Надело на рассвете кушать водку.
— Киселями будем что ли запивати?
Ну и ладно, лишь бы баба
не тащила сковородку
и не била по любимой
самой нежной голове!
На железном столбе
у высоком тереме
сидит кот, раскрыв рот,
а в его рот народ идёт
по одному, толпой, рядами,
и маленькими стадами.
Зачем идёт — не знает,
но идучи, рыдает:
— Ой ты, кот-коток,
род людской занемог
от тебя усатого!
Жизнью полосатою
жили мы, страдали,
смертушки не знали,
сеяли, пахали,
баяли, бывали
на далёких берегах
да на северных морях,
на Сибирь смотрели свысока,
и слагали про Ивана-дурака
сказки, небылицы.
Вот ты глянь на наши лица…
Но кот Баюнок,
поджав свой маленький хвосток,
на народ не глядел,
а всё ел его и ел,
да песни дивные пел:
что ни песня, то обман.
Вот такой у него план!
И чем злее был тот кот,
тем покорней шёл народ
ему в пасть, ему в рот. Вот.
А коль узнали вы себя в народе том,
не пеняйте на царя, что стал котом!
Как по матери земли
плыли, плыли корабли,
а на море-океяне
трактор дырку пробуравил.
И сошла планета с орбиты!
Кружки были разбиты
у тёти Зины на кухне
да подгорел капустник.
Каждый пятый стал космонавт,
остальные пустились вплавь,
говорят, до другой планеты.
Спокойно держались лишь дети,
поедая булки и квас,
которые прятали про запас.
Дети знали, главное: переждать
катаклизм, #яжемать. И спать!
Тогда снимали бы пенку
с тёплого, тёплого пива,
рассматривая картину,
мои дорогие подружки,
говорили бы: «Инна, ты душка,
что купила эту картину»!
А потом смеялись мне в спину:
— Дура наша подруга,
она поэт, и в этом вся скука!
Ерунда не ерунда,
а во все стороны пошла
голова да попа!
Тролль мой будет хлопать
грустными глазами:
— Прикольно с тобой, Ванна!
Ой, была я, не была
Инной Вановной,
но куда-то вдаль ушла,
в небыль канула.
Провожай не провожай,
уже смеркается.
Обнимай не обнимай,
вам всё прощается!
Наши сани едут сами!
Скоро, скоро Новый год!
Почему-то нам с усами
никто денег не даёт.
А мы и не просим!
Но дитё подарочков просит,
баба золотую цепочку,
а тёща сорочку,
и тесть (чтоб он лопнул)
ждёт, чтобы я с ним рюмочку хлопнул.
Нет, денег мы совсем не просили —
не наша это прерогатива!
Мы лопаты в руки и топоры:
— С Новым годом, Мороз, мы пришли!
Не смотрите, люди,
ничего не будет,
потому что мой отец
ненавидел этот свет:
реки, горы и моря —
всё история моя.
Не смотрите, люди,
мира вам не будет,
потому что мой отец
был и вовсе молодец —
не ходил за мной кругами,
говорил: «Да и бог с вами!»
Не смотрите, люди,
а то черти судят.
Не бабы красивой бойся
Нет, не бабы красивой надо бояться,
а с могучим ворогом драться!
Баба что, ну огреет легонько
по головушке иль по печёнке.
Коли выживешь, будешь крепче,
а не выживешь, так навесим
на тебя все грехи и схороним:
скажем: «Был во всех баб влюблённый!»
Нет, не бабы красивой бойся,
а иди-ка в ведре умойся
да к роже своей приглядися:
не пора ли тебе жениться?
Нада бдеть богатырю
Осень грянула в окошко,
собирать пора картошку.
На посту, на боевом
я почти что часовой:
глянул с вышки в огород:
там уборка год идёт.
— Подмоги, сынок! — кричат.
— На посту я, что с мя взять?
Потому как на посту
нада бдеть богатырю.
А работа не кобыла:
гладь не гладь, она не мила.
Выходи-ка, власть, подраться
А чтоб по родине Руси
красной деве не пройти?
Пойду, погуляю
да власти поморгаю.
Выходи-ка, власть, подраться,
хотца мне побаловаться!
Подымайся спяща рать,
будем вас всерьёз терзать
ай мы бабоньки,
ай мы девоньки!
А как уделаем всех,
пойдут детоньки.
Дети в школу пойдут
Завтра дети красивые в школу пойдут:
хошь не хошь, заставят учиться,
а плакать и материться
станут бабушки и отцы
не потому что они, как псы,
а просто сильно переживают.
Век скороспелый себя изживает.
Скоро и вы, дети, будете материться,
ибо, учиться
заставите своих деток и внуков.
Да за что же Земле така мука?
Какой мелкий пошёл народ
Какой мелкий пошёл народ:
растягаи в рот не берет,
от баранок отказывается.
Масло на хлеб не намазывается,
а суп разлился по хате.
Пора народ этот брати,
брати да с потрохами:
баб вместе с мужиками,
да ложить друг на друга.
Вот такая, блин, скука!
Каждому Ивашке
мы сшили по рубашке,
каждому Андрейке
по матерной скамейке.
А девочке Анюточке
самый, самый лучшенький
на голову бантик —
от конфеты фантик,
которую съела соседка —
богатая девочка Светка.
Я за родину Русь
не торгуясь берусь:
берусь за флаг, размахиваю
и пусть не перетряхивает
никого из дураков,
ведь и сам я без мозгов.
Пойду налево — лес густой,
пойду направо, тут не стой —
побью, поломаю!
Пущай меня сажают!
Не сидеть нам на бобах
Так (сказала я ребятам
молодым и виноватым
в мировых во всех грехах),
не сидеть нам на бобах,
а палить из автоматов —
будем пуще виноваты
в мировых во всех грехах!
А они: «Иди ты нах!»