Так вот они какие алые паруса
Так вот они какие алые паруса
Лонгрен, матрос «Ориона», крепкого трехсоттонного брига[1], на котором он прослужил десять лет и к которому был привязан сильнее, чем иной сын к родной матери, должен был наконец покинуть эту службу.
Это произошло так. В одно из его редких возвращений домой он не увидел, как всегда еще издали, на пороге дома свою жену Мери, всплескивающую руками, а затем бегущую навстречу до потери дыхания. Вместо нее у детской кроватки – нового предмета в маленьком доме Лонгрена – стояла взволнованная соседка.
– Три месяца я ходила за нею, старик, – сказала она, – посмотри на свою дочь.
Мертвея, Лонгрен наклонился и увидел восьмимесячное существо, сосредоточенно взиравшее на его длинную бороду, затем сел, потупился и стал крутить ус. Ус был мокрый, как от дождя.
– Когда умерла Мери? – спросил он.
Женщина рассказала печальную историю, перебивая рассказ умильным гульканием девочке и уверениями, что Мери в раю. Когда Лонгрен узнал подробности, рай показался ему немного светлее дровяного сарая, и он подумал, что огонь простой лампы – будь теперь они все вместе, втроем – был бы для ушедшей в неведомую страну женщины незаменимой отрадой.
Месяца три назад хозяйственные дела молодой матери были совсем плохи. Из денег, оставленных Лонгреном, добрая половина ушла на лечение после трудных родов, на заботы о здоровье новорожденной; наконец потеря небольшой, но необходимой для жизни суммы заставила Мери попросить в долг денег у Меннерса. Меннерс держал трактир, лавку и считался состоятельным человеком.
Мери пошла к нему в шесть часов вечера. Около семи рассказчица встретила ее на дороге к Лиссу. Заплаканная и расстроенная, Мери сказала, что идет в город заложить обручальное кольцо. Она прибавила, что Меннерс соглашался дать денег, но требовал за это любви. Мери ничего не добилась.
«У нас в доме нет даже крошки съестного, – сказала она соседке. – Я схожу в город, и мы с девочкой перебьемся как-нибудь до возвращения мужа».
В этот вечер была холодная, ветреная погода; рассказчица напрасно уговаривала молодую женщину не ходить в Лисс к ночи. «Ты промокнешь, Мери, накрапывает дождь, а ветер, того и гляди, принесет ливень».
Взад и вперед от приморской деревни в город составляло не менее трех часов скорой ходьбы, но Мери не послушалась советов рассказчицы. «Довольно мне колоть вам глаза, – сказала она, – и так уж нет почти ни одной семьи, где я не взяла бы в долг хлеба, чаю или муки. Заложу колечко, и кончено». Она сходила, вернулась, а на другой день слегла в жару и бреду; непогода и вечерняя изморось сразила ее двухсторонним воспалением легких, как сказал городской врач, вызванный добросердной рассказчицей. Через неделю на двуспальной кровати Лонгрена осталось пустое место, а соседка переселилась в его дом нянчить и кормить девочку. Ей, одинокой вдове, это было не трудно.
– К тому же, – прибавила она, – без такого несмышленыша скучно.
Лонгрен поехал в город, взял расчет, простился с товарищами и стал растить маленькую Ассоль. Пока девочка не научилась твердо ходить, вдова жила у матроса, заменяя сиротке мать, но лишь только Ассоль перестала падать, занося ножку через порог, Лонгрен решительно объявил, что теперь он будет сам все делать для девочки, и, поблагодарив вдову за деятельное сочувствие, зажил одинокой жизнью вдовца, сосредоточив все помыслы, надежды, любовь и воспоминания на маленьком существе.
Десять лет скитальческой жизни оставили в его руках очень немного денег. Он стал работать. Скоро в городских магазинах появились его игрушки – искусно сделанные маленькие модели лодок, катеров, однопалубных и двухпалубных парусников, крейсеров, пароходов – словом, того, что он близко знал, что, в силу характера работы, отчасти заменяло ему грохот портовой жизни и живописный труд плаваний. Этим способом Лонгрен добывал столько, чтобы жить в рамках умеренной экономии. Малообщительный по натуре, он после смерти жены стал еще замкнутее и нелюдимее. По праздникам его иногда видели в трактире, но он никогда не присаживался, а торопливо выпивал за стойкой стакан водки и уходил, коротко бросая по сторонам: «да», «нет», «здравствуйте», «прощай», «помаленьку» – на все обращения и кивки соседей. Гостей он не выносил, тихо спроваживая их не силой, но такими намеками и вымышленными обстоятельствами, что посетителю не оставалось ничего иного, как выдумать причину, не позволяющую сидеть дольше.
Сам он тоже не посещал никого; таким образом меж ним и земляками легло холодное отчуждение, и будь работа Лонгрена – игрушки – менее независима от дел деревни, ему пришлось бы ощутительнее испытать на себе последствия таких отношений. Товары и съестные припасы он закупал в городе – Меннерс не мог бы похвастаться даже коробком спичек, купленным у него Лонгреном. Он делал также сам всю домашнюю работу и терпеливо проходил несвойственное мужчине сложное искусство ращения девочки.
Ассоль было уже пять лет, и отец начинал все мягче и мягче улыбаться, посматривая на ее нервное, доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни – дикие ревостишия[2]. В передаче детским голосом и не везде с буквой «р» эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло событие, тень которого, павшая на отца, укрыла и дочь.
Была весна, ранняя и суровая, как зима, но в другом роде. Недели на три припал к холодной земле резкий береговой норд.
Рыбачьи лодки, повытащенные на берег, образовали на белом песке длинный ряд темных килей, напоминающих хребты громадных рыб. Никто не отваживался заняться промыслом в такую погоду. На единственной улице деревушки редко можно было увидеть человека, покинувшего дом; холодный вихрь, несшийся с береговых холмов в пустоту горизонта, делал открытый воздух суровой пыткой. Все трубы Каперны дымились с утра до вечера, трепля дым по крутым крышам.
Но эти дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще, чем солнце, забрасывающее в ясную погоду море и Каперну покрывалами воздушного золота. Лонгрен выходил на мостик, настланный по длинным рядам свай, где, на самом конце этого дощатого мола, подолгу курил раздуваемую ветром трубку, смотря, как обнаженное у берегов дно дымилось седой пеной, еле поспевающей за валами, грохочущий бег которых к черному, штормовому горизонту наполнял пространство стадами фантастических гривастых существ, несущихся в разнузданном свирепом отчаянии к далекому утешению. Стоны и шумы, завывающая пальба огромных взлетов воды и, казалось, видимая струя ветра, полосующего окрестность, – так силен был его ровный пробег, – давали измученной душе Лонгрена ту притупленность, оглушенность, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну.
Так вот они какие алые паруса
Лонгрен, матрос «Ориона», крепкого трехсоттонного брига[1], на котором он прослужил десять лет и к которому был привязан сильнее, чем иной сын к родной матери, должен был наконец покинуть эту службу.
Это произошло так. В одно из его редких возвращений домой он не увидел, как всегда еще издали, на пороге дома свою жену Мери, всплескивающую руками, а затем бегущую навстречу до потери дыхания. Вместо нее у детской кроватки – нового предмета в маленьком доме Лонгрена – стояла взволнованная соседка.
– Три месяца я ходила за нею, старик, – сказала она, – посмотри на свою дочь.
Мертвея, Лонгрен наклонился и увидел восьмимесячное существо, сосредоточенно взиравшее на его длинную бороду, затем сел, потупился и стал крутить ус. Ус был мокрый, как от дождя.
– Когда умерла Мери? – спросил он.
Женщина рассказала печальную историю, перебивая рассказ умильным гульканием девочке и уверениями, что Мери в раю. Когда Лонгрен узнал подробности, рай показался ему немного светлее дровяного сарая, и он подумал, что огонь простой лампы – будь теперь они все вместе, втроем – был бы для ушедшей в неведомую страну женщины незаменимой отрадой.
Месяца три назад хозяйственные дела молодой матери были совсем плохи. Из денег, оставленных Лонгреном, добрая половина ушла на лечение после трудных родов, на заботы о здоровье новорожденной; наконец потеря небольшой, но необходимой для жизни суммы заставила Мери попросить в долг денег у Меннерса. Меннерс держал трактир, лавку и считался состоятельным человеком.
Мери пошла к нему в шесть часов вечера. Около семи рассказчица встретила ее на дороге к Лиссу. Заплаканная и расстроенная, Мери сказала, что идет в город заложить обручальное кольцо. Она прибавила, что Меннерс соглашался дать денег, но требовал за это любви. Мери ничего не добилась.
«У нас в доме нет даже крошки съестного, – сказала она соседке. – Я схожу в город, и мы с девочкой перебьемся как-нибудь до возвращения мужа».
В этот вечер была холодная, ветреная погода; рассказчица напрасно уговаривала молодую женщину не ходить в Лисс к ночи. «Ты промокнешь, Мери, накрапывает дождь, а ветер, того и гляди, принесет ливень».
Взад и вперед от приморской деревни в город составляло не менее трех часов скорой ходьбы, но Мери не послушалась советов рассказчицы. «Довольно мне колоть вам глаза, – сказала она, – и так уж нет почти ни одной семьи, где я не взяла бы в долг хлеба, чаю или муки. Заложу колечко, и кончено». Она сходила, вернулась, а на другой день слегла в жару и бреду; непогода и вечерняя изморось сразила ее двухсторонним воспалением легких, как сказал городской врач, вызванный добросердной рассказчицей. Через неделю на двуспальной кровати Лонгрена осталось пустое место, а соседка переселилась в его дом нянчить и кормить девочку. Ей, одинокой вдове, это было не трудно.
– К тому же, – прибавила она, – без такого несмышленыша скучно.
Лонгрен поехал в город, взял расчет, простился с товарищами и стал растить маленькую Ассоль. Пока девочка не научилась твердо ходить, вдова жила у матроса, заменяя сиротке мать, но лишь только Ассоль перестала падать, занося ножку через порог, Лонгрен решительно объявил, что теперь он будет сам все делать для девочки, и, поблагодарив вдову за деятельное сочувствие, зажил одинокой жизнью вдовца, сосредоточив все помыслы, надежды, любовь и воспоминания на маленьком существе.
Десять лет скитальческой жизни оставили в его руках очень немного денег. Он стал работать. Скоро в городских магазинах появились его игрушки – искусно сделанные маленькие модели лодок, катеров, однопалубных и двухпалубных парусников, крейсеров, пароходов – словом, того, что он близко знал, что, в силу характера работы, отчасти заменяло ему грохот портовой жизни и живописный труд плаваний. Этим способом Лонгрен добывал столько, чтобы жить в рамках умеренной экономии. Малообщительный по натуре, он после смерти жены стал еще замкнутее и нелюдимее. По праздникам его иногда видели в трактире, но он никогда не присаживался, а торопливо выпивал за стойкой стакан водки и уходил, коротко бросая по сторонам: «да», «нет», «здравствуйте», «прощай», «помаленьку» – на все обращения и кивки соседей. Гостей он не выносил, тихо спроваживая их не силой, но такими намеками и вымышленными обстоятельствами, что посетителю не оставалось ничего иного, как выдумать причину, не позволяющую сидеть дольше.
Сам он тоже не посещал никого; таким образом меж ним и земляками легло холодное отчуждение, и будь работа Лонгрена – игрушки – менее независима от дел деревни, ему пришлось бы ощутительнее испытать на себе последствия таких отношений. Товары и съестные припасы он закупал в городе – Меннерс не мог бы похвастаться даже коробком спичек, купленным у него Лонгреном. Он делал также сам всю домашнюю работу и терпеливо проходил несвойственное мужчине сложное искусство ращения девочки.
Ассоль было уже пять лет, и отец начинал все мягче и мягче улыбаться, посматривая на ее нервное, доброе личико, когда, сидя у него на коленях, она трудилась над тайной застегнутого жилета или забавно напевала матросские песни – дикие ревостишия[2]. В передаче детским голосом и не везде с буквой «р» эти песенки производили впечатление танцующего медведя, украшенного голубой ленточкой. В это время произошло событие, тень которого, павшая на отца, укрыла и дочь.
Была весна, ранняя и суровая, как зима, но в другом роде. Недели на три припал к холодной земле резкий береговой норд.
Рыбачьи лодки, повытащенные на берег, образовали на белом песке длинный ряд темных килей, напоминающих хребты громадных рыб. Никто не отваживался заняться промыслом в такую погоду. На единственной улице деревушки редко можно было увидеть человека, покинувшего дом; холодный вихрь, несшийся с береговых холмов в пустоту горизонта, делал открытый воздух суровой пыткой. Все трубы Каперны дымились с утра до вечера, трепля дым по крутым крышам.
Но эти дни норда выманивали Лонгрена из его маленького теплого дома чаще, чем солнце, забрасывающее в ясную погоду море и Каперну покрывалами воздушного золота. Лонгрен выходил на мостик, настланный по длинным рядам свай, где, на самом конце этого дощатого мола, подолгу курил раздуваемую ветром трубку, смотря, как обнаженное у берегов дно дымилось седой пеной, еле поспевающей за валами, грохочущий бег которых к черному, штормовому горизонту наполнял пространство стадами фантастических гривастых существ, несущихся в разнузданном свирепом отчаянии к далекому утешению. Стоны и шумы, завывающая пальба огромных взлетов воды и, казалось, видимая струя ветра, полосующего окрестность, – так силен был его ровный пробег, – давали измученной душе Лонгрена ту притупленность, оглушенность, которая, низводя горе к смутной печали, равна действием глубокому сну.
А бабы здесь тихие
Тестом Бехдель по нашему кино
Алые паруса (1961)
Режиссёр Александр Птушко
В главных ролях: Анастасия Вертинская, Василий Лановой, Иван Переверзев, Елена Черемшанова, Александр Лупенко, Антонина Кончакова
Начнём с хорошего (настроения). В хорошем настроении «Алые паруса» можно описать как высокую кинотрагедию про отца-одиночку Лонгрена, который стоически поит дочку молоком из бутылочки, стирает бельё и прививает ребёнку любовь к творчеству, а также к частному предпринимательству. Они модельки кораблей вместе делают на продажу, если помните.
Но в один ужасный день Ассоль случайно набредает на матёрый патриархат в лице старого хрыча-волшебника Эгля. И всё прогрессивное воспитание накрывается гендерным тазом, потому что Эгль закладывает в башку бедной девочке мечту об алых парусах, на которых приплывёт богатый муж и увезёт её в благоденствие. Судомодельный бизнес и прочая самореализация в мечте не фигурируют.
Но креативщица Ассоль сдаётся не сразу. Она в одной сцене даже говорит с душевным подъёмом: «Моя работа не скучная. Мне только всё хочется придумать особенное». Если б капитан Грей, он же беглый аристократ с лицом Курагина и Вронского, помешанный на дискурсе и субкультуре моряцкого мачизма, – в общем, если б этот лощёный проходимец в шляпе не воспользовался юношескими фантазиями семнадцатилетней девушки и не злоупотребил служебным положением, обвесив мачты красным шёлком общей длиной в 2000 м., – короче, если б вот этого всего не случилось, может, и придумала бы Ассоль что-нибудь особенное. Механическую модель шлюпки запатентовала бы с гребущими вёслами, ну или я не знаю что. То есть какой-то отблеск альтернативной судьбы в «Алых парусах» просматривается при большом желании.
Ещё из хорошего есть мессэдж против семейного насилия. Маленькая Ассоль так прямо волшебнику Эглю и говорит про обещанного принца под алыми парусами: «Я бы его любила! Если он не дерётся!» То есть имеются какие-то к принцу требования помимо парусов, командной должности и неуёмного счастья без подробностей. Надо, чтоб не бил. Не густо, но и на том спасибо.
Наконец, плюс за то, что родовые язвы капитализма показаны через попытку изнасилования в модном нынче стиле «Дональд Трамп». Мери, мама Ассоль, в начале фильма идёт деньги просить в долг у трактирщика Меннерса, потому что муж в дальнем плаванье, а пособие на ребёнка не платят. Место действия однозначно не Скандинавия – ни по климату, ни по уровню социальной защищённости. Трактирщик Меннерс, посулив денег, плотоядно лыбится, приказывает Мери «быть с ним поласковей» и начинает лапать.
А, ну и раз я начало фильма вспомнил, то отмечу заодно, что «Алые Паруса» чуть не прошли тест Бехдель. На восьмой минуте есть вполне зачётный по содержанию диалог между Мери и её соседкой про то, что дома у Мери шаром покати. Но соседка в титрах так и называется: «Соседка». Мери и Лонгрен к ней тоже иначе не обращаются: «Спасибо тебе, соседка!» – говорят. С одной стороны, это уже почти имя собственное получается, а с другой стороны, да ну меня с моими лингвистическими финтами.
Теперь рассмотрим «Алые паруса» в менее выгодном свете. Вернее, лучше не будем. Вдруг кто-нибудь «Алые паруса» видел/а в детстве и дорожит светлой памятью до сих пор. Мне-то легко говорить: я «Алые паруса» по советскому телевизору не смотрел и даже ни одной книжки А. Грина до середины дочитать не смог, сколько ни пытался всю жизнь. (Зато гриновская глава в «Больших пожарах» классная.)
Добавлю, в общем, только одно. Ассоль – это, конечно, наша отечественная Manic Pixie Dream Girl, в классическом, незатрёпанном значении этого великого термина с парой поправок на советскую специфику.
«Причудлив её разговор» (цитата), включая громкое общение с деревьями и солнцем. Обворожительно инфантильны её повадки, несмотря на трудное детство с пролетарским отцом-одиночкой. К чему она стремится, помимо жениха с красными парусами, никому неведомо. Жених-то, вон, в море стремился, от папы сбежал, капитаном Грейем стал дальнего плаванья. Благородных террористов спасает от преследований кровавого режима. Один раз было затосковал («мне грустно, вернее, тревожно») – и тут же на берегу нашлась красивая мечтательная девочка с милыми странностями и в красных чулочках, которая готова выскочить за него замуж, даже не познакомившись.
Раньше, когда нужно было Manic Pixie Dream Girl по-русски сказать, я мучился всегда. А тут смотрю «Алые паруса», и понимаю: не надо выдумывать велосипед. «Ассоль» – это и есть лучший перевод Manic Pixie Dream Girl на русский язык.
На этом грандиозном филологическом открытии стоило бы закруглиться. Но мне ещё покоя не даёт сцена, в которой Ассоль, наговорившись с деревьями, засыпает прямо на берегу. А там, по берегу этому, матросы ходят, употреблявшие спиртные напитки накануне. «Посмотри-ка на неё, — говорит один романтичный матрос другому. — Что, хороша?» Фильм-то, ясное дело, советский и сказочный. Спящая девочка отделывается тем, что ей без спросу надевают немытое чужое кольцо на палец. Но смотрю я на это, и очень хочется дисклеймер вклеить через всю сцену: мол, уважаемые девушки, не воспроизводите такую модель поведения в домашних условиях. Не стоит быть Ассолью там, где тусуются пьяные матросы.
Как праздник Алые паруса в 2021 году превратили в шабаш с известной всем оккультной символикой
25 июня в Санкт-Петербурге прошел праздник выпускников «Алые паруса» В этот раз власти города ограничили доступ людей на мероприятие, разрешив присутствовать на нем лишь тем, кто закончил школу в 2021 году. Однако концерт и водное пиротехническое шоу транслировались в прямом эфире на одном из главных федеральных каналах. Выступление знаменитостей на Дворцовой площади в очередной раз превратилось в настоящее беснование, на котором открыто демонстрировалась известная нам символика.
Ведущими мероприятия стали Иван Ургант и Дарья Александрова. Во время концерта им не раз приходилось пояснять происходившей на сцене шабаш давая ему хоть какое-то разумное объяснение. Сцена была оформлена в виде огромной летающей тарелки, то есть все действие словно происходило на ее борту. Открывал шоу весьма символичный номер с компасом. Начался он очень зловеще на полу на фоне портала лежали без чувств десятки молодых людей в белом после чего на экране появилось изображение огромного глаза символ всевидящего ока. Двое парней при этом раскручивали стрелку компаса. Все эти образы могут намекать на смену полюсов земли, которая может произойти в ближайшем будущем и обернуться для человечества трагедией.
( Свернуть )
Позже на экране появлялись и другие символичные образы: изображение Сатурна, цифровые модели земли и солнечной системы. Напутственные слова выпускника сказал губернатор Санкт-Петербурга Александр Беглов. После торжественной речи он направился к колоколу, чтобы открыть его звоном торжественную церемонию.
Однако рында осталась в руках у губернатора, а звон колокола был едва слышен. Для моряков повредить рынду считается очень плохой приметой предвещающий серьезное бедствие. С учетом того что к «Алым парусам» шла долгая и тщательная подготовка не исключено, что все это было спланировано и делалось специально, то есть нам символично показали что скоро Петербург, а возможно и всю страну накроет волна бедствий. Открывала концерт группа «Добро», которая исполнила 2 своих песни. На футболке у одного из солистов была изображена бабочка монарх являющиеся главным символом программы контроля сознания М.К. ультра. Снизу же была надпись, которая переводится как «Ад на Земле»
Далее на сцену вышли Алина Островская и Антон Лаврентьев, во время их выступления на экране появились глаза рептилий, которые словно наблюдали за всеми присутствующими. В течение номера они неоднократно мелькали за спинами артистов. Затем на экране появились спирали являющееся элементом педофильской символики. Кроме того сами артисты периодически показывали известные жесты.
Следующей на сцену вышла Анита Цой, которая сказала выпускникам довольно странное пожелание: «Я чувствую что именно с вами придет новая пора, только вперед, только к небесам» Этими словами она словно пожелала всем поскорее распрощаться с жизнью. Во время исполнения одной из песен за спиной Аниты были фиолетовые облака, цвет которых символизирует первоначало или основа основ. Среди них располагались странные знаки, перевернутый треугольник символизирует падение мира, а три вертикальных полосы соответствует написанию числа зверя на иврите.
Во время выступления «NILETTO», под потолком болтались подвешенные на тросах сноубордисты, которые затем сменились на серферов. Они напоминали марионеток, которыми управляет незримый кукловод. Когда «NILETTO» исполнял песню «краж» на экране за его спиной показывалась огромная волна напоминающие цунами возможно что таким образом шло программирование на это событие. Весьма символично выглядела шутка Урганта про инопланетян в которой он призвал всех заключать браки с пришельцами. Если случится так что они прилетят на землю:
«Я абсолютно уверен, что здесь вот стоят люди и если и прилетят инопланетяне, то понимаешь и нужно будет заключить мир у нас есть люди готовы выйти замуж за гуманоида».
Сразу же после этого на сцену вышел Джони с песней комета. Во время которой на экране за его спиной показывались инопланетяне, а рядом с ним танцевали существа в костюмах жутких сущностей. На следующей песни на подтанцовке у Джони были шесть человек в красных капюшонах похожих на участников некоего тайного общества. Во время последнего номера артиста за его спиной показывали человека в цифровых очках наушниках и ошейнике. Эти образы могут намекать на планы иллюминатов загнать людей в онлайн.
Далее на сцену вышла группа «Крем-сода» У солистки Анны был довольно странный макияж похожий на кровавые слезы. Во время выступления над сценой висел странный куб внутри которого, мужчина в белом халате переворачивал в разные стороны точно такой же куб меньших размеров. Возможно, что эти образы символично отражали идею, о том что наш мир представляет собой некий эксперимент или симуляцию внутри другого мира.
Следом на сцену вышел кумир подрастающего поколения Ваня Дмитриенко с песней «Венера-Юпитер», однако на экране за его спиной постоянно мелькало изображение Сатурна дающего отсылку к соответствующему культу. На кофте у артиста был рисунок в виде радуги и единорога являющихся главными символами ЛГБТ сообществ.
Хэдлайнером праздника стала Светлана Лобода, которая задержалась на сцене дольше всех своих коллег. Очень интересно певицу представили ведущие затронув тему веры и православия. Ургант словно подчеркнул к какому культу принадлежит Лобода. С первых же секунд номер Лободы начался с символики. На экране в лучах красного света показали змею, которая затем обвивалась вокруг певицы. Змея символизирует самого дьявола, который искушает человека и манит его на греховный путь. Светлана вышла на сцену в костюме напоминающим змеиную кожу. При этом на экране на протяжении всей песни продолжали показывать змей. Закончила свой номер Лобода жестом рога дьявола.
Во время одного из следующих номеров за спиной артистки на экране появилась черная голова с горящими красными глазами напоминающие Бафомета которую периодически охватывало огненное пламя. Сама Лобода то и дело показывала руками жесты иллюминатов. Отдельного внимания заслуживает финальная часть представления, которая проходила во время водно-пиротехнического шоу. Оно было рассчитана на зрителей у экранов телевизоров так как сами выпускники этого не видели.
Одной из самых символичных стала сцена с Ломоносовым сначала он проводил опыты, в результате которых получил странную красную жидкость. Затем с этой колбой в руках он словно попадает в будущее где правит искусственный интеллект, а вместо людей мы видим лишь роботов эмоции которых передают смайлики. Возможно что таким образом идет программирование на цифровое будущее в котором людей загонят в онлайн. Также символично сцена с учеными которые запускали в космос ракету с Юрием Гагариным на борту все люди почему-то двигались как зомби совершая странные движения.
Все это может намекать на то, что полёты в космос на самом деле представляют собой совсем не то что показывают людям. Во время салюта перед тем как в акватории Невы вышел бриг «Россия» с алыми парусами казалось, что мост охвачен огнем. Это также может быть своеобразным программированием негативных событий будущего.
«Сатурн, пожирающий своего сына». Франсиско Гойя
Появление сатанистки Лободы вполне закономерно: вспомним ее песню «МОLОКО» на МУЗТВ: