тургенев и достоевский отношения
Мой Тургенев. 47. Тургенев и Достоевский
Состоятельный аристократ, красавец, покоритель женских сердец, Иван Тургенев легко увлекался людьми и покровительственно опекал начинающих талантливых литераторов. Он, восхищаясь даром Достоевского, не только советовал ему тщательнее работать над стилем, но опрометчиво стал потешаться над излишней религиозностью и горячностью начинающего писателя. Тургеневу и его окружению лучше было не попадаться на зубок. Поднять кого-то на смех с невозмутимым аристократическим шармом было любимым занятием этой компании. Нервный, порывистый, мнительный и ершистый Достоевский подходил для этой роли как нельзя лучше. Он, будучи в упоении от неожиданного успеха своего первого произведения, не собирался слушать нравоучения, и с излишней горячностью отстаивал свои мнения, иногда впадая в явные заблуждения. Такая поспешная реакция способствовала формированию ироничного отношения к Достоевскому в окружении Белинского. Вот тут они и давали волю своему фиглярству: подтрунивали всячески над бедным Федором Михайловичем.
Тургенев, например, с серьезным лицом рассказывал (в присутствии Достоевского и Панаевой) о каком-то ничтожном, захолустном писателе, который вообразил себя гением и сделался общим шутом. Достоевский трясся, бледнел и в ужасе убегал, не дослушав. «Тогда было в моде некоторого рода предательство, — вспоминал современник, — состоящее в том, что за глаза выставлялись карикатурные изображения людей. Тургенев был большой мастер на такого рода представления. » Писатель Григорович вспоминает то же самое: «Тургенев был мастер на эпиграмму. Для красного словца он не щадил иногда приятеля».
Так, Тургенев вместе с Некрасовым сочинил стишки, где вышучивал «курносого гения» (Достоевского), называл его «чухонской звездой» и пр. В конце концов по наущению Тургенева, Некрасов согласился написать знаменитую эпиграмму на Достоевского:
Витязь горестной фигуры,
Достоевский, милый пыщ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ.»
Современники признавались, что Тургенев, при всем своем, казалось бы мягком нраве, бывал иногда весьма ироничен и ядовит в беседах, рассказах и письмах. Сохранились воспоминания о том, как позднее в 1856 году та же компания «подначивала», вернувшегося с Крымской войны Льва Толстого. Могли придраться к одной фразе, к выражению лица, к манере говорить. И, что интересно, первым зачинщиком всех этих подначек и насмешек был в обоих случаях один и тот же человек — Тургенев. Но если Толстого Тургеневу так ни разу и не удалось вывести из себя, то Достоевскому, как человеку нервному и ранимому, пришлось хуже. Почувствовав эту ранимость, Тургенев доводил Достоевского «до бешенства», что Ивана Сергеевича как раз и веселило. Переносить это чувствительному начинающему писателю от маститого Тургенева было очень тяжело.
Для 28-летнего Тургенева это было лишь шалостью, приятельской остроумной шуткой, позволяющей блеснуть в кругу друзей. Постепенно, молодой Достоевский становится в этом кругу фигурой анекдотичной. Даже когда Тургенев покидает Россию, следуя за Полиной Виардо, он получает все новые и новые анекдоты и побасенки о бывшем приятеле в письмах от друзей. Разрыв Достоевского с кружком Белинского постепенно становится неизбежным. Воинствующий атеист Белинский не мог принять наполненную христианским романтизмом прозу молодого Достоевского. Отшатнувшись от былого окружения, писатель попадает под влияние петрашевцев, в причудливой форме смешавших идеи утопического социализма Фурье и христианство.
***
Как известно, по своим убеждениям Тургенев был западником и либералом, в Достоевский славянофилом и патриотом. К таким противоположным взглядам привел писателей их совершенно по-разному сложившийся жизненный путь.
Достоевский, как и очень многие люди того времени, в молодости был увлечен революционными идеями и стал участником кружка Петрашевского. За это он был арестован, осужден и, в числе нескольких других петрашевцев, приговорен в смертной казни. Последние слова, сказанные Достоевским перед поднятием на эшафот: «Мы предстанем перед Христом!» На что его товарищ по несчастью ответил: «Мы будем кучкой пепла». На головах мешки, над головами преломлены сабли, но в самый последний момент смертная казнь была заменена ссылкой на каторгу. На каторге провел Достоевский несколько лет, и затем был отправлен в солдаты. Нелегкая выпала ему судьба, но все эти тяжелейшие испытания и потрясения произвели полное изменение в его мировоззрении. Возможно, были посланы эти испытания великому русскому писателю с определенной целью: чтобы спала пелена с его глаз, и вместо обыкновенного пути молодежи того времени- окунуться с головой в революцию, увидел он совершенно другой путь- путь христианства, гуманизма, любви к людям. Он верил в историю и культуру русского народа, его исключительную миссию по отношению к народам Европы. Он стал убежденным противником всяких переворотов и революций, монархистом, с глубокой верой, что самым лучшим для русских людей станет приход доброго, мудрого и справедливого царя.
Тургенев же юные годы провел в берлинском университете, увлекался философскими постулатами Гегеля, и хотя с годами отошел от этих отвлеченных идей, но на всю жизнь остался убежденным западником и либералом. Он выступал за отмену крепостного права, за ограничение самодержавия и принятие конституции. Антикрепостнические идеи были очень популярны в эти годы в среде передовой русской интеллигенции, и «Записки охотника» Тургенева отражали этот общественный настрой. За статью о Гоголе и за «Записки охотника» он тоже подвергся наказанию, был посажен под месячный арест, а затем сослан в свое имение Спасское. Однако это наказание оказалось настолько мягким, что во время ареста написал Тургенев знаменитый рассказ «Му-Му», а в Спасском жил с красавицей Феоктистой, встречался с друзьями, продолжал творить и был «совсем доволен своим пребыванием в деревне».
По возвращении с каторги Достоевский написал книгу «Записки из мертвого дома» и смог ее опубликовать. Этот сборник повестей и рассказов произвел колоссальное впечатление на российское общество. И Тургенев, и Некрасов с воодушевлением встретили его возвращение в литературу. Достоевский постарался все свои обиды забыть и постепенно их отношения с Тургеневым восстановились, талант на какое-то время взял верх над враждой. Спустя время Тургенев напечатал свой хрестоматийный роман «Отцы и дети», и, читая критические отзывы, он признал, что никто лучше Достоевского не смог понять характер главного героя Базарова.
Тургенев обладал способностью предвидения и замечал те явления в обществе, которые только начинали зарождаться и еще оставались незаметными для других. Он первым заметил появление нового сорта людей, которые были необычны и даже в чем-то казались неприятны, но Тургенев увидел в них напор, энергию, силу и будущее. Он описал этих людей в образе Базарова в «Отцах и детях» и прозвал их нигилистами. Но ведь прообразом Базарова был Добролюбов, с которым Тургенев по жизни не ладил, за глаза называл его «очковой змеей» и даже из-за него покинул редакцию своего любимого журнала «Современник». Здесь проявлялась в полной мере свойственная Тургеневу двойственность, его неприятие и в то же время заискивание перед определенными явлениями и типажами того сложного предреволюционного времени, чего никогда не наблюдалось у Достоевского.
Тургенев был барин, по словам писателя Боборыкина, причем, две трети жизни, проведенные за границей, совсем не обесцветили его в этом отношении. В среде иностранцев, особенно французов, Тургенев, сохраняя свой народный барский тип в манере говорить, в тоне, превращался гораздо больше в общеевропейца, чем большинство русских. Достоевский же был писатель и человек русский, национальный, к тому же барства в нем, несмотря на дворянское происхождение, не наблюдалось совсем. Он бывал за границей, но всегда скучал по России и спешил вернуться домой. Тургенев, живя за границей, громогласно ставил в пример русским обывателям европейский образ жизни. Пламенному патриоту Достоевскому чудилось в этом пренебрежение Родиной.
Тургенев был необыкновенно хорошо знаком со всем, что составляет духовное достояние Германии, прекрасно говорил по-немецки, и в отличие от многих известных русских писателей он отличался всесторонним знакомством с немецкой образованностью. Как писателя, Тургенева, искреннее признание всех достоинств немецкой нации делало временами пристрастным и безусловным сторонником немцев во всем, в чем, как ему казалось, они выше нас. Особенно усилилось западничество Тургенева после того, как он принял решение переселиться в Баден-Баден и провести остаток жизни в лоне семейства Виардо. Возможно это была «защитная реакция» русского писателя, его способ оправдать свое непатриотичное решение. В это время, как никогда резко, он выразил свои западнические взгляды в своем явно антирусском романе «Дым», в котором устами Потугина заявлял, что нет и никогда не было в России ни культуры, ни искусства, ни науки, ей следует признать это, покориться и учиться всему у цивилизованного Запада. Конечно, таких взглядов бесконечно преданный России и славянской идее Достоевский принять не мог, они все больше расходились в своих мировоззрениях, и в конечном итоге стали противниками и даже идейными врагами.
***
Из-за взглядов, высказанных в романе «Дым» случилась тяжелая размолвка Тургенева с Достоевским в Баден-Бадене. Достоевский приехал на лечение и 28 июня 1867 г. посетил Тургенева. Достоевский признавался, что книга „Дым“ потрясла его своей основной антирусской идеей. Во время этого посещения между великими русскими писателями произошел трудный разговор, который привел к полному разрыву отношений. В письме к своему другу поэту А.Н. Майкову от 16 августа 1867 г. Достоевский очень эмоционально и подробно рассказал о встрече с Тургеневым:
«..Он [Тургенев] сам говорил мне, что главная мысль, основная точка его книги, состоит в фразе: „Если бы провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве». Он объявил мне, что это его основное убеждение о России. Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. Но вот что я заметил: все эти либералишки и прогрессисты, преимущественно школы еще Белинского, ругать Россию находят первым своим удовольствием и удовлетворением. Разница в том, что последователи Чернышевского просто ругают Россию и откровенно желают ей провалиться (преимущественно провалиться!). Эти же, отпрыски Белинского, прибавляют, что они любят Россию. А между тем не только всё, что есть в России чуть–чуть самобытного, им ненавистно, так что они его отрицают и тотчас же с наслаждением обращают в карикатуру, но что если б действительно представить им наконец факт, который бы уж нельзя опровергнуть или в карикатуре испортить, а с которым надо непременно согласиться, то, мне кажется, они бы были до муки, до боли, до отчаяния несчастны.
. Заметил я, что Тургенев, например (равно как и все, долго не бывшие в России), решительно фактов не знают (хотя и читают газеты) и до того грубо потеряли всякое чутье России, таких обыкновенных фактов не понимают, которые даже наш русский нигилист уже не отрицает, а только карикатурит по–своему. Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая — это цивилизация и что все попытки русизма и самостоятельности — свинство и глупость. Он говорил, что пишет большую статью на всех русофилов и славянофилов. Я посоветовал ему, для удобства, выписать из Парижа телескоп. «Для чего?» — спросил он. «Отсюда далеко, — отвечал я. — Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно». Он ужасно рассердился.
. Я перебил разговор; заговорили о домашних и личных делах, я взял шапку и как–то, совсем без намерения, к слову, высказал, что накопилось в три месяца в душе от немцев: «Знаете ли, какие здесь плуты и мошенники встречаются. Право, черный народ здесь гораздо хуже и бесчестнее нашего, а что глупее, то в этом сомнения нет. Ну вот Вы говорите про цивилизацию; ну что сделала им цивилизация и чем они так очень–то могут перед нами похвастаться!». Он побледнел (буквально ничего, ничего не преувеличиваю!) и сказал мне: «Говоря так, Вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим!»
Я ответил: «Хоть я читал «Дым» и говорил с Вами теперь целый час, но все-таки я никак не мог ожидать, что Вы это скажете, а потому извините, что я Вас оскорбил». Затем мы распрощались весьма вежливо, и я дал себе слово более к Тургеневу ни ногой никогда. «
Надо сказать, что об этом письме Достоевского узнал Тургенев, выразил свое неудовольствие и отрицал в нем написанное. Он привел фразу, якобы сказанную Достоевским: «Ваш роман подлежит сожжению от руки палача». Тургенев осведомился о причине такой огненной критики и услышал обвинения в нелюбви к России и неверии в ее будущее. Иван Сергеевич молча дождался, когда Достоевский уйдет. «Виделся я с г-м Достоевским, как уже сказано, всего один раз- утверждал Тургенев.- Он высидел у меня не более часа и, облегчив свое сердце жестокою бранью против немцев, против меня и моей последней книги, удалился; я почти не имел времени и никакой охоты возражать ему: я, повторяю, обращался с ним, как с больным. Вероятно, расстроенному его воображению представились те доводы, которые он предполагал услыхать от меня, и он написал на меня свое. донесение потомству» (Бартеневу, 22 декабря 1867 года).
Это не личная антипатия, а столкновение на почве глубоких идейных разногласий; столкновение двух людей, исповедующих резко различающиеся взгляды и убеждения. Тургенев — убежденный западник, сторонник введения парламентских форм правления в России, сторонник европейского образа жизни. В то же время ради популярности он не прочь протянуть руку революционерам, даже причастным к террору. Достоевский, всегда тяготевший к славянофильству, веровавший в особый христианский путь России — монархист, убежденный противник европейской буржуазной цивилизации. Достоевский обвиняет Тургенева в атеизме, нелюбви к России и преклонении перед Западом, и после выхода романа Тургенева «Дым» эти обвинения приобрели актуальную остроту. Для Достоевского любовь к России была чем-то болезненно острым и необычайно важным. «Оскорбление» Тургеневым в Достоевском патриота, верующего человека проявилось в речах «крайнего» западника Потугина в романе «Дым». И эти взгляды, что бы ни говорили защитники писателя, были во многом взглядами самого Ивана Сергеевича. Он это ясно высказал критику В. Стасову: «Ну, Потугин не Потугин, тут есть маленькая charge (преувеличение), я хотел представить совершенного западника, однако я и сам многое так же думаю. «
Все это послужили последним толчком для создания Достоевским в романе «Бесы» образа «великого писателя» Кармазинова — злой карикатуры на Тургенева. Персонаж Кармазинов — это исписавшийся, почти бездарный писатель, живущий за границей. Достоевский в Кармазинове заклеймил в лице Тургенева ненавистный ему образ либерала-западника, который заигрывает с революционной молодежью и является виновником появления в России жестоких террористов, таких как С.Г. Нечаева, Д.В. Каракозова и им подобных (недаром такое созвучие в фамилиях — Каракозов и Кармазинов). Достоевский «аристофановски выводит меня в «Бесах»», — писал Тургенев. «Достоевский позволил себе нечто худшее, чем пародию «Призраков»; в тех же «Бесах» он представил меня под именем Кармазинова, тайно сочувствующим нечаевской партии. ».
***
Во время последних приездов Тургенева в Россию, в 1879 и 1880 годах, ему пришлось несколько раз встречаться с Достоевским на литературных и общественных мероприятиях. Тургенева бурно приветствовала вся революционная молодежь и либерально настроенная интеллигенция. А он говорил то, что им нравилось- о необходимых грядущих изменениях в общественной жизни, о передовом революционном движении. Ведь незадолго до этого вышел его роман «Новь», в котором в обычной для Тургенева манере, не говоря ни «да» ни «нет», и не выставляя собственного мнения, он описывал деятельность революционных кружков в России. За выступлением Тургенева, как правило, следовала искренняя речь Достоевского и, хотя высказывал он во многом противоположную позицию, говорил о любви к России, о славянизме, об особом русском пути в истории, но речи его вызывали небывалый восторг, как правило, превосходящий прием Тургенева. Достоевского возмущали общие и обтекаемые выступления Тургенева и он требовал: «Выскажите свою идею!» Однако дипломатичный Тургенев от прямого ответа, как правило, уклонялся.
Владимир Осипович Михневич. Из отчета газеты «Новости» о праздничном обеде в честь И. С. Тургенева 13 марта 1879 г. В Петербурге: «Среди общего одушевления к Ивану Сергеевичу подошел Федор Михайлович Достоевский и с строгим, почти негодующим лицом поставил ему вопросный пункт: «что такое и в чем заключается провозглашенный им идеал?» Г. Достоевский настойчиво требовал сейчас же дать ему на сей пункт обстоятельное «показание»; но эта странная и неуместная выходка была встречена всеобщим протестом».
Некоторое время спустя после Пушкинского праздника, Тургенев встретил сидящего на московском бульваре Достоевского и подошел к нему с приветствием, однако Федор Михайлович, отстранившись, ответил: «Велика Москва, а от вас и в ней никуда не скроешься!» Поднялся и ушел прочь. Он простить Тургенева не мог.
Тургенев не мог не знать, на что существует его друг, но считал возможным и необходимым со своей стороны помогать Герцену в издании революционного журнала «Колокол». Он в течение многих лет перевозил нелегальную корреспонденцию из Лондона в Россию и обратно. Когда же это обнаружилось в середине 60-х годов, и против него в России было возбуждено дело, то Тургенев написал покаянное письмо государю, и позднее приехал в Петербург для дачи личных показаний, в которых пытался откреститься от всяких преступных намерений. Ведь в противном случае Тургеневу угрожала потеря имений в России, а значит утрата этой «курицы несущей золотые яйца». Рассерженный Герцен поместил в «Колоколе» разгромную статью о «седовласой Магдалине», льющей слезы и вымаливающей прощение у государя, и отношения между писателями надолго испортились.
Почуяв дармовое корыто, в Британию вслед за Герценом хлынули самые разномастные проходимцы, ставшие в момент политическими изгнанниками, коллективный портрет которых запечатлел Фёдор Михайлович Достоевский в образе отцеубийцы Павла Смердякова: «Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы, умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки».
Свои взгляды Достоевский наиболее полно высказал в своем «Дневнике писателя»: «Я во многом убеждений чисто славянофильских, хотя, может быть, и не вполне славянофил». «И наконец, для третьих славянофильство, кроме этого объединения славян под началом России, означает и заключает в себе духовный союз всех верующих в то, что великая наша Россия, во главе объединенных славян, скажет всему миру, всему европейскому человечеству и цивилизации его своё новое, здоровое и ещё неслыханное миром слово. Слово это будет сказано во благо и воистину уже в соединение всего человечества новым, братским, всемирным союзом, начала которого лежат в гении славян, а преимущественно в духе великого народа русского, столь долго страдавшего, столь много веков обреченного на молчание, но всегда заключавшего в себе великие силы для будущего разъяснения и разрешения многих горьких и самых роковых недоразумений западноевропейской цивилизации. Вот к этому-то отделу убежденных и верующих принадлежу и я». Он своим убеждениям не изменял, и последовательно их отстаивал.
Тургенев и достоевский отношения
Будущие классики русской литературы познакомились в Петербурге в 1846 году. Достоевскому исполнилось 25 лет. Он находился в самом начале тернистого пути к славе. Тургенев был старше Достоевского всего на три года, но уже занял почетное место на литературном олимпе. Достоевский решил зарабатывать на жизнь писательским трудом, и ему частенько приходилось обедать булкой, запивая ее ячменным кофе. Тургенев – богатый барин, проводящий время в заграничных вояжах. Однако столь несхожие молодые люди подружились.
Федор Михайлович Достоевский ворвался на литературный небосклон, как комета. Роман «Бедные люди» был опубликован в январе 1846 года и стал для читателей неожиданным явлением блестящего таланта. Роман был первым произведением Достоевского – и вдруг весь Петербург оказался у его ног. Сам император Николай I заинтересовался романом. Литератор Иван Иванович Панаев писал: «Достоевского мы носили на руках и, показывая публике, кричали: «Вот только что народившийся маленький гений, который со временем убьет своими произведениями всю настоящую и прошедшую литературу. Кланяйтесь ему. Кланяйтесь!»
Собратья по перу наперебой приглашали Достоевского в гости, он знакомился с людьми, ранее для него недоступными. «На днях воротился из Парижа поэт Тургенев (ты, верно, слыхал), – писал Достоевский старшему брату Михаилу, – и с первого раза привязался ко мне такою дружбою, что Белинский объясняет ее тем, что Тургенев влюбился в меня. Но, брат, что это за человек! Я тоже едва ль не влюбился в него. Поэт, талант, аристократ, красавец, богат, умен, образован, я не знаю, в чем природа отказала ему?»
Кондрашка с ветерком
Достоевский пребывал в состоянии эйфории от оглушительно успеха, но болезненная мнительность, раздражительность в одно мгновение могли прийти на смену благостному настроению. Однажды у Тургенева собрались литераторы поиграть в карты. Кто-то из гостей удачно пошутил, и все собравшиеся разом рассмеялись. В это время в комнату вошел Достоевский. Услышав общий хохот, он остановился на пороге и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Прошло некоторое время, и Тургенев спросил своего камердинера;
– Где Федор Михайлович?
Слуга доложил, что господин Достоевский уже час гуляет по двору без шапки, несмотря на лютый мороз. Тургенев немедленно пошел искать Достоевского.
– Боже мой! Это невозможно! Куда ни приду, везде надо мной смеются. К несчастью, я видел с порога, как вы засмеялись, увидев меня, – с горечью заявил Федор Михайлович.
Напрасно Тургенев уговаривал Достоевского не принимать смех на свой счет, он не поверил, взял шапку и ушел.
Сложилось единодушное мнение, что у Достоевского чрезвычайно тяжелый характер. Немногие знали, что раздражительность, угрюмость, обидчивость были следствием эпилепсии, которой страдал Достоевский. Усиленная работа над «Бедными людьми», плачевное денежное положение усилили болезнь: «Несколько раз во время наших редких прогулок с ним случались припадки, – вспоминал писатель Григорович. – Раз, проходя вместе с ним по Троицкому переулку, мы встретили похоронную процессию. Достоевский быстро отвернулся, хотел вернуться назад, но прежде, чем успели мы отойти несколько шагов, с ним сделался припадок, настолько сильный, что я с помощью прохожих принужден был перенести его в ближайшую молочную лавку; насилу могли привести его в чувство. После таких припадков наступало обыкновенно угнетенное состояние духа, продолжавшееся дня два или три».
В молодости Достоевский относился к своей «падучей болезни» довольно легкомысленно, называя ее «кондрашкой с ветерком». Депрессивное состояние сменялось желанием жить на полную катушку, познавать беззаботные радости жизни. Получив свой первый гонорар, Достоевский закутил. Друзья были начеку и строго отчитали за рассеянный образ жизни и интерес к дорогостоящим куртизанкам. «Минушки, Кларушки, Марианны и т. п. похорошели донельзя, но стоют страшных денег, – писал Достоевский брату. – На днях Тургенев и Белинский разгромили меня в прах за беспорядочную жизнь».
Дружба с Тургеневым подверглась тяжкому испытанию, когда Достоевский закончил роман «Двойник». На квартире Белинского устроили читку нового произведения. Рукопись была прочитана до половины, сделали небольшой перерыв. Тургенев похвалил изобретенное Достоевским слово «стушеваться» и откланялся, сказав, что его ждут неотложные дела. Демонстративный уход был понятнее длинных рецензий. Федор Михайлович страшно переживал, избегал прежних друзей и стал очень нервным. «При встрече с Тургеневым, принадлежавшим к кружку Белинского, – вспоминал Григорович, – он не мог сдержаться и дал полную волю накипевшему в нем негодованию, сказав, что никто из них ему не страшен, что, дай только время, он всех их в грязь затопчет. После сцены с Тургеневым произошел окончательный разрыв между кружком Белинского и Достоевским».
На писателя, которого недавно провозгласили «маленьким гением», посыпались остроты, едкие эпиграммы, его обвиняли в чудовищном самолюбии. Литературная молодежь обожала подшучивать, подтрунивать друга над другом. «Достоевский, как нарочно, давал к этому повод своей раздражительностью и высокомерным тоном, говоря, что он несравненно выше их по своему таланту, – вспоминал Панаев, – и пошли перемывать ему косточки, раздражать его самолюбие уколами в разговорах; особенно на это был мастер Тургенев – он нарочно втягивал в спор Достоевского и доводил его до высшей степени раздражения».
Даже малозначительные происшествия с Достоевским удостаивались пристального внимания. Светская красавица Сенявина пожелала, чтобы ей был представлен модный писатель Достоевский. «Барышня изящно пошевелила своими губками и хотела отпустить нашему кумирчику прелестный комплимент, как вдруг он побледнел и зашатался, – писал Панаев. – Его вынесли в заднюю комнату и облили одеколоном. Он очнулся. Но уже больше не выходил в салон».
Обморок стал поводом для эпиграммы, сочиненной Некрасовым и Тургеневым. Начинается она таким четверостишием:
Витязь горестной фигуры,
Достоевский милый пыщ,
На носу литературы
Рдеешь ты, как новый прыщ.
Авторы шутили над обмороком, не зная, что это была форма эпилептического припадка. Едва ли Достоевскому было от этого легче. Кому понравится, когда друзья, пусть даже в шутку, называют тебя «новым прыщом» и «пыщом»? Это забытое ныне слово означало напыщенный человек. Крошечные семена обиды и непонимания были посеяны, но еще долгое время не давали ядовитых всходов.
Весной 1846 года Достоевский познакомился с Михаилом Васильевичем Петрашевским, страстным поклонником идей утопического социализма. В домике Петрашевского в Коломне по пятницам собирались писатели, студенты, молодые офицеры и чиновники. Петрашевцы мечтали обустроить Россию и «покрыть всю землю нищую дворцами, плодами и разукрасить в цветах».
Петрашевцы с восторгом читали письмо Белинского к Гоголю, которое критик написал 3 июля 1847 года, будучи уже смертельно больным. Письмо Белинского стало манифестом против «лжи и безнравственности под покровительством кнута и религии». «Вы не заметили, что Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в аскетизме, а в успехах цивилизации, просвещения, гуманности, – писал Белинский. – Ей нужны не проповеди (довольно она слышала их!), не молитвы (довольно она твердила их!), а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства». Тогда Достоевский соглашался с идеями Белинского.
Впрочем, о сокрушении самодержавия в кругу петрашевцев не было и речи. Только небольшая группа единомышленников хотела завести тайную типографию для пропаганды революционных идей. Достоевский примкнул к этим наиболее радикально настроенным товарищам.
В апреле 1848 года было арестовано сорок петрашевцев. Следственная комиссия квалифицировала Достоевского как одного «из важнейших преступников». Военный суд приговорил двадцать одного петрашевца, среди них и Достоевского, к смертной казни. Ранним декабрьским утром 1849 года осужденных привезли на Семеновский плац. Первых трех смертников, одетых в белые балахоны с капюшонами, привязали к столбам. На приговоренных направили ружья, но команда «Пли» не прозвучала.
«Я был во второй очереди, и жить мне оставалось не больше минуты, – писал Достоевский брату. – Наконец, ударили отбой, привязанных к столбу привели назад, и нам прочли, что Его Императорское Величество дарует нам жизнь. Затем последовал настоящий приговор». Достоевского приговорили к четырем годам года каторжных работ и бессрочной службе рядовым.
За годы каторги Федор Михайлович духовно переродился, считая революционный период своей жизни и отречение от Христа грехом против русского народа.
«Обленившийся буржуй» и бывший каторжник
«Помню, что выйдя в 1854 году в Сибири из острога, – вспоминал Достоевский, – я начал перечитывать всю написанную без меня за пять лет литературу. («Записки охотника», едва при мне начавшиеся, и первые повести Тургенева я прочел тогда разом, залпом и вынес упоительное впечатление). Правда, тогда надо мною сияло степное солнце, начиналась весна, а с ней совсем новая жизнь, конец каторги, свобода!»
Первое радостное впечатление после освобождения – чтение повестей Тургенева. Находясь в сибирской глухомани, Достоевский не пропускал ни одной тургеневской новинки. «За нынешний год я почти ничего не читал, – писал Достоевский в 1856 году. – Тургенев мне нравится наиболее – жаль только, что при огромном таланте в нем много невыдержанности».
Тургенев и Достоевский встретились в Петербурге после долгой разлуки в конце 1859 года. От молодой горячности и общности взглядов не осталось и следа. На главный и вечный для России вопрос «Что делать?» Достоевский и Тургенев отвечали по-разному.
Тургенев полагал, что люди, которые стараются отлучить Россию от Европы, просто не верят в русский народ: «Неужели же мы так мало самобытны, так слабы, что должны бояться всякого постороннего влияния и с детским ужасом отмахиваться от него, как бы он нас не испортил? Я полагаю, напротив, что нас хоть в семи водах мой – нашей, русской сути из нас не вывести. Да и что бы мы были, в противном случае, за плохонький народец!»
Для Достоевского в центре мира стоял Христос, смысл и цель истории человечества. Он верил в особый христианский путь России. Став убежденным монархистом, Достоевский проповедовал необходимость мирного объединения высших слоев общества с «почвой», с русским народом, который живет идеей православия.
Виделись старые друзья редко. Тургенев бывал в Петербурге нечасто, наездами. Находясь за границей, он вел активную переписку: опубликовано 4500 писем Тургенева. Среди адресатов есть и «любезнейший Федор Михайлович». Тон писем всегда чрезвычайно вежливый и дружелюбный. Тургенев сетовал, что, живя за границей, превратился в «обленившегося буржуя», и переживал, что Достоевский вынужден работать свыше человеческих сил: «Я часто думаю о вас все это время, обо всех ударах, которые вас поразили, – искренно радуюсь тому, что вы не дали им разбить вас в конец. Боюсь я только за ваше здоровье, как бы оно не пострадало от излишних трудов».
Достоевский жаловался милейшему Ивану Сергеевичу на житейские трудности и безденежье. Федор Михайлович задумал издание журнала «Эпоха» и просил, просто умолял Тургенева прислать его новую повесть «Призраки». Достоевский считал, что тургеневская повесть обеспечит интерес читателей, а значит, и финансовый успех. Однако в письме брату Михаилу откровенно заявил: «Призраки», по-моему, в них много дряни: что-то гаденькое, больное, старческое, неверующее от бессилия, одним словом, весь Тургенев с его убеждениями, но поэзия многое выкупит». Повесть «Призраки» была опубликована в первом номере журнала «Эпоха» в марте 1864 года.
А в 1867 году за один день, вернее, за один час многолетнее знакомство превратилось в многолетнюю вражду.
«Ваш роман подлежит сожжению»
Лето 1867 года Тургенев проводил в Баден-Бадене. Достоевский с молодой женой Анной Григорьевной был вынужден уехать из России, потому что «кредиторы ждать больше не могли» и хотели упечь Федора Михайловича в долговую тюрьму. Супруги Достоевские путешествовали по Германии. В Гамбурге Федор Михайлович отдался своей давней страсти, он играл в рулетку двенадцать дней без перерыва, проиграл все наличные деньги и заложил часы. Достоевские приехали в Баден 22 июня 1867 года. Федор Михайлович играл и проигрывал почти ежедневно. Анне Григорьевне пришлось заложить платья и многие вещи. Физическое состояние Достоевского было ужасающим, он предчувствовал наступление приступов «падучей».
Тургенев тоже находился в мрачном настроение: его новый роман «Дым» подвергся сокрушительной критике. «Камни летят со всех сторон», – констатировал Тургенев.
28 июня 1867 года Достоевский посетил Тургенева. Разговор между писателями происходил с глазу на глаз. Свою версию происшедшего Достоевский изложил в письме поэту Майкову. По словам Достоевского, размолвка началась, когда он высказал свое критическое мнение о романе «Дым». Федора Михайловича возмутило, что «главная мысль, основная точка его книги, состоит во фразе: «Если бы провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве». Тургенев объявил мне, что это его основное убеждение о России. Он объявил мне, что он окончательный атеист. Ругал он Россию и русских безобразно, ужасно. Между прочим, Тургенев говорил, что мы должны ползать перед немцами, что есть одна общая всем дорога и неминуемая – цивилизация и что попытки руссизма и самостоятельности – свинство и глупость. Он говорил, что пишет большую статью на всех руссофилов и славянофилов. Я посоветовал ему для удобства выписать из Парижа телескоп.
– Для чего? – спросил он.
– Отсюда далеко, – отвечал я. – Вы наведите на Россию телескоп и рассматривайте нас, а то, право, разглядеть трудно.
Он ужасно рассердился».
Далее Достоевский пишет, что взял шапку и уже собрался уходить, но напоследок заметил, что все немцы – плуты и мошенники. Тургенев якобы заявил:
– Говоря так, вы меня лично обижаете. Знайте, что я здесь поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского и горжусь этим!»
Если перечитать книгу, ставшую яблоком разбора, то можно обнаружить, что Достоевский приписал Тургеневу высказывания персонажа романа «Дым» Созонта Потугина, полностью отождествляя автора и выдуманного им литературного героя.
А теперь дадим слово Тургеневу и выслушаем его версию визита Достоевского. Иван Сергеевич рассказывал, что в 1865 году он одолжил Федору Михайловичу небольшую сумму денег, пять талеров. Достоевский пришел, чтобы вернуть долг, но денег не отдал и стал ругать «Дым» на чем свет стоит.
– Ваш роман подлежит сожжению от руки палача, – заявил Достоевский.
Тургенев осведомился о причине такой огненной критики и услышал обвинения в нелюбви к России и неверии в ее будущее. Иван Сергеевич молча дождался, когда Достоевский уйдет. Тургенев уверял, что никогда не стал бы откровенничать с Федором Михайловичем, считая «его за человека, вследствие болезненных припадков и других причин, не вполне обладающего собственными умственными способностями».
В августе 1867 года, через полтора месяца после размолвки, Достоевский и Тургенев случайно встретились на вокзале, посмотрели друг на друга, но не раскланялись. Может быть, страсти могли улечься и вражда закончилась бы миром, но вскоре пропасть стала непреодолимой.
В сентябре 1867 года редактор московского журнала «Русский Архив» Петр Иванович Бартенев получил из Петербурга письмо, которое буквально повергло его в шок. Неизвестный прислал копию письма Достоевского поэту Майкову, той его части, где Тургенев представлен прогнившим западником, ненавистником России. К этому документу прилагалась пояснительная записка. Аноним писал, что только потомки смогут разрешить спор Достоевского и Тургенева, и просил опубликовать текст не ранее 1896 года.
Каким-то неведомым образом Тургенев узнал про письмо, которое он назвал «донесение потомкам». Иван Сергеевич не сомневался, что это дело рук Достоевского, и иронично заметил: «Вот после этого и пускай к себе соотечественников».
Тургенев написал редактору Бартеневу: «Не подлежит сомнению, что в 1890 году и г-н Достоевский, и я – мы оба не будем обращать на себя внимания соотечественников. Если мы и не будем совершенно забыты, то судить о нас станут не по односторонним изветам, а по результатам целой жизни и деятельности; но я все-таки почел своей обязанностью теперь протестовать против подобного искажения моего образа мыслей».
Бартенев опубликовал «донесение потомкам» через тридцать пять лет, в 1902 году. Потомки взялись за перья, и было написано множество книг о том, как поссорились Федор Михайлович и Иван Сергеевич. Причины находят в социальном неравенстве, в идейных разногласиях, но окончательно дым над враждой гениев так и не рассеялся.
Любить можно по-разному. Любя Россию, люди с разными политическими убеждениями не должны превращать любовь в бесконечную вражду и злопыхательство, а дискуссии в ругань – этот путь никуда не приведет. И ссора Тургенева и Достоевского прекрасное тому доказательство.