больше российской словесности так никогда не везло
Рифмы жизни.
Когда-то давно, в статье «Несколько положений», в своей метафорической манере Борис Пастернак писал так: «Книга есть кубический кусок горячей, дымящейся совести – и больше ничего. Без нее духовный род не имел бы продолжения». Через десять лет после написания этих слов, в 1928-м году, в Днепропетровске родился поэт, к сочинениям которого пастернаковская метафора более чем применима. Поэта звали Владимир Корнилов. После войны он учился в Литературном институте, из которого его трижды исключали, в том числе за «идейно-порочные стихи».
Больше всего на свете Корнилов любил словесность. Долгие годы поэт близко дружил с такими разными литераторами, как Борис Слуцкий и Лидия Чуковская. Его ценила и привечала Анна Ахматова. В середине 1960-х, перед исключением уже из Союза советских писателей (за публицистическую, правозащитную деятельность), Владимир Корнилов написал – сразу ставшие легендарными – стихи «Похороны Пастернака» и «Жена Достоевского».
Нравными, вздорными, прыткими
Были они испокон.
Анна Григорьевна Сниткина –
Горлица – среди ворон.
Кротость – взамен своенравия,
Ангел – никак не жена.
Словно сама Стенография,
Вся под диктовку жила.
Смирная в славе и в горести,
Ровно, убого светя,
Сниткина Анна Григорьевна
Как при иконе – свеча.
Этой отваги и верности
Не привилось ремесло.
Больше российской словесности
Так никогда не везло.
Владимир Корнилов, Жена Достоевского, 1965-й год
Отношение Корнилова к поэзии, к слову было подлинно сакральным, и хотя сам он не был религиозен, в стихах своих судил самого себя трезво и беспощадно.
Шепотом – совсем не напоказ,
Напрямую – не вокруг да около:
– Господи! – взываю в первый раз,
И прошу как будто бы немногого.
Я обижен, утомлен, я стар,
Отдан весь на растерзанье хворостям.
Впрочем, знаю: Ты и сам устал,
И не мне с Тобой тягаться возрастом.
Отпустил я веник бороды:
Прикрываю язвины да оспины –
Все равно лишился доброты,
Вороти ее обратно, Господи.
Я люблю жену и дочерей –
Выведи меня из круга личного!
Прежде, чем начну кормить червей,
Возлюбить дай дальнего, как ближнего.
Владимир Корнилов, «Молитва», 1995-й год
Владимир Николаевич Корнилов умер от тяжелой болезни в 2002-м. Стиснув зубы, он удивлялся в стихах тому, что эта хвороба ему, частному человеку – страшно вымолвить – дала: «Едва я от Всевышнего/ Услышал эту весть,/ Как вмиг отбросил лишнее,/ Ведь мне всего не снесть./ И не скажу, что праведно/ Вся жизнь моя пошла,/ Зато целенаправленно,/ Хотя и тяжела».
И еще – едва ли не главное прозрение и признание: «. Надо мукой очистить слух,/ Чтобы слышен был чудный звук».
Смотрите наши программы на Youtube канале Радио ВЕРА.
Скачайте приложение для мобильного устройства и Радио ВЕРА будет всегда у вас под рукой, где бы вы ни были, дома или в дороге.
Старая актриса на роль жены Достоевского (4 стр.)
Голос. Ну! Правду! Осмелись рассказать правду!
Она. А почему это я должна.
Голос (перебивая). А потому что — «Страшный суд»!
Она. Ну, совсем «ку-ку»! Вас выметут завтра из-под дивана вместе с мусором! А может, вас вообще нет?
Голос. Правду! Правду! Правду! (Свистит.)
Она. Перестаньте вопить. (Подумав.) А, черт с вами! Провалитесь вы. Самые счастливые минуты за все эти годы — это… это когда раздавались звонки моих прежних, престарелых друзей — и они с трепетом просили подготовить их бездарных потомков показаться в театр! Сдерживая безумную радость — нехотя, капризничая, — я соглашалась! И наступало забытое счастье репетиций. Но все это было лишь увертюрой к счастливейшему дню — дню показа. В тот день я поднималась рано. Моя старая гримерша — безропотное создание, боготворящее меня всю жизнь, — покрывала мое лицо толстым слоем штукатурки. И я отправлялась в театр… Зачем? Чтобы «подыграть» во время показа очередному бездарному ученику… А на самом деле? Чтобы только выйти, выйти вновь на сцену! Ах, кого я только не «подыгрывала» в последние годы… Клеопатра… Офелия… Джульетта!. Я представляю, как они сидели в зале, зажав рты, чтобы не расхохотаться… Но я возвращалась домой — и ждала! Ждала звонка! Они должны были понять, что я еще живая, что я — гожусь. Но они не звонили!
Голос. А если бы позвонили?
Она. Я отказалась бы! Я все равно отказалась бы! Но они должны были позвонить. Бедная гримерша — как я изводила ее в эти дни!
Голос. Значит, я прав! Ты хочешь играть… (Торжественно.) А сейчас я предложу тебе сыграть!
Она. Никогда не думала вернуться на сцену в Доме для престарелых. Ха-ха-ха! (Как бы шутя, но с нетерпением.) И кого же сыграть?
Голос. Ее! Ее — которая в старости вспоминает всю свою жизнь.
Она (совсем нетерпеливо). Кого — ее? Совсем «ку-ку»?
Голос. Две женщины определили Федину жизнь… И обе дожили до глубокой старости. Одна — его юная жена, несравненная Анна Григорьевна! Лучшая из жен в российской литературе. «Этой отваги и верности перевелось ремесло — больше российской словесности так никогда не везло…» И другая — безумная страсть его через всю жизнь, сладчайшая мучительница Аполлинария Суслова… Ты найдешь ее во всех… моих… то есть Фединых романах: это она — Настасья Филипповна… она — Грушенька… И наконец, она… тут даже имя оставлено — Полина из «Игрока»… Книга, которую ты швырнула мне в голову! Ах, старуха… Как мне нужно, чтобы ты представила минувшее… И тогда… (кричит) меня перестанет мучить по ночам неясность воспоминаний… и вызывать припадки!
Она. Как я поняла, вы хотите, чтобы я сыграла пьесу «Женщины Достоевского». (Со смешком.) Но я никогда не слышала, что такая пьеса есть.
Голос (шепчет). Но будет… Я ведь гений…
Она. Значит, вы ее напишете? Под диваном?
Голос. А почему под диваном писать нельзя, а на диване — можно. Ах, старуха, в этой пьесе мне писать ничего не придется. (Шепчет.) Дневники есть… подлинные! Полиньки Сусловой и Анины — воспоминания… Их ты и сыграешь!
Она. А где мы возьмем здесь все эти дневники?
Голос. Со мной они, старуха! Всегда со мной… Под диваном лежат. Это — вечная моя… то есть Федина, привычка! Федя Достоевский всегда возил с собой свои любимые книги — Евангелие и «Дон Кихота». И я вот тоже! Воспоминания эти с собой всегда вожу; я из-за этих книг даже от любимого кота отказался… Я все в них наизусть знаю… Я многое помню (шепчет) до сих пор! Ну, согласна, что ли?
Она (не знает, как вести себя в этой странной, волнующей ее ситуации, и решает все обратить в шутку; кокетливо). Ни за что! Я не люблю играть пьесы с двумя главными женскими ролями. Ха-ха-ха. Знаете, когда я только поступила в театр, прежняя премьерша, на все роли которой я была назначена, встала в кулисе… И когда я проходила на сцену, она молча и больно щипала меня… У меня зад был просто голубой от синяков.
И хотя мой тогдашний муж умирал от ревности — я ее не выдала! Потому что я — такая же! Я — собственница! Я даже гримерше своей запрещала гримировать других актрис! Ха-ха-ха!
Голос (серьезно). В твоей пьесе будет только одна женская роль… Ты должна сыграть ту, на кого так похожа… (Кричит.) Красавицу! Аполлинарию Суслову. Ее дневники ты мне представишь!
Она. Ха-ха-ха!
Голос. Не надо смеяться… Не надо со мной как с сумасшедшим… (Громким шепотом.) Ты ведь уже поняла, кто здесь, под диваном. (Замолчал. Потом почти жалобно.) Узнала? (Помолчав.) Это я — Федя…
Она (почти шепотом). Какой… Федя?
Голос (совсем тихо). Достоевский… Федя.
Она (стараясь смеяться). Ха-ха… (Замолчала. Потом, тихонечко кружась.) «Мы были на бале… на бале… на бале…»
Голос. «… И с бала нас прогнали! Прогнали по шеям!»
Внезапно Старая актриса замирает и опускается на пол.
Прошло несколько дней. Та же гостиная. Бородатый человек средних лет сидит на диване и глядит перед собой тяжелым, напряженным взглядом. Появляется Старая Актрисас книгами в руках. Она в изумлении глядит на странного субъекта, но тот будто не замечает ее. И вдруг Он начинает говорить — безостановочно и куда-то в пространство.
Он. Вы пришли навестить старого джентльмена под диваном? (Кричит.) Эй, старый клоун! Драчун! Эпилептик. Молчит. Ты будешь отвечать. Опять молчит! Может, окочурился? Говорят, неделю назад сюда пришла какая-то древняя раскрасавица с прелестным овалом лица…
Она. Я бы сказала — обвалом лица… Ха-ха-ха!
Он (будто не слыша). Ну, старый ловелас клюнул на ее антикварные прелести. А она возьми да грохнись в обморок. И на неделю исчезла… А он не выдержал разлуки — и, видать, предпринял путешествие по Пржевальскому… Хо-хо-хо!
Она. Ха-ха-ха! (Изумленно.) Это… вы?!
Он. А это — вы… Самая пора прочесть стихи: «Я встретил вас, и все былое в отжившем сердце ожило…»
Она. Почему вы покинули ваше оригинальное гнездышко? (Передавая книги.) Спасибо за книги!
Он. Мегафон изъяли. А без мегафона трудно общаться с внешним миром… Человечество еще только приспосабливается к жизни под диваном… Пришлось вот лезть наверх — в толпу!
Она. Но вы — совсем молодой. Как вы очутились в этом доме?
Он. Пардон, старуха: этот дом — для (с ударением) инвалидов и престарелых. Я — эпилептик, то есть? Полноправный инвалид, член дома. А здорово ты грохнулась. Гляжу, кружится, как молодая коза, и — бац!
Она. Ну еще бы — узнать, что ты беседуешь с Достоевским! Если бы вам сообщили, что я — Вильям Шекспир или Сара Бернар?
Он. Я все равно не знаю, кто такая твоя Сара! (Хохочет.) Я про пивко все знаю!
Она. Но я-то знаю, кто такой Достоевский! И вот кружусь себе от восторга — ир-раз!! Я уже в этой… Ну. Черт!
Он (милостиво). В двадцать первой.
Она. Ну и что? Да, эти ужасные цифры — не моя стихия!
Он. А я обрадовался, когда ты шлепнулась: будет знать, ведьма, как терроризировать джентльменов под диванами! Ну а потом сменил гнев на милость и велел «мыслящей курице»: «Коли ведьма не окочурилась» — отдай ей «Дневник» мучительницы моей, раскрасавицы Аполлинарии Сусловой… чтобы старуха готовилась ее представить… и «Воспоминания» жены моей Анны Григорьевны… чтобы старуха все знала о той, кого я предпочел… чтобы поняла мой выбор.
Она. Спасибо. Ваши книги буквально поставили меня на ноги! Правда, меня несколько удивили дарственные надписи на этих книгах…
Он. А чего? Там написано: «Феде Достоевскому от его заочного дружка Льва Толстого». И еще: «Феде Достоевскому от Володи Высоцкого»… Понимаешь, старуха, мне стало так обидно, что твою книгу надписал Станиславский. И я все свои книги тоже надписал — любимыми именами… Рад, что книги пришлись тебе по сердцу и что ты горишь желанием представить мою Полину… О мучительный следок ее ноги! О Хлыстовская Богородица, о святая всех расстриг — Полина Суслова! Кстати, ты обратила внимание, ведьма, на подчеркнутые мною места?
Она. Ненавижу, когда портят книги. Но хочу отдать вам должное: вы все очень точно отметили… Получился готовый литературный монтаж — «Женщины Достоевского».
Он. Никак не хочешь сказать: «Твои женщины, Федя»… Тебя просто корежит, когда я произношу: «Мои», «Я»… Если бы ты знала, ведьма, каких духовных сил мне стоило понять, что я — это он. Кстати, ничего, что я зову тебя ведьмой?
Жена писателя
Памяти А.Г. Достоевской (11 сентября 1846 — 9 июня 1918)
Мудрая исследовательница литературы Ольга Данченкова однажды сказала: «Она делала для него всё: стирала бельё, готовила обед, вела хозяйство, растила детей и брала на себя всякую заботу о нём и доме. А он — а он был Достоевским»…
Великие писатели — люди ранимые. Им очень важно, чтобы рядом с ними находился тот, кто свидетельствовал бы — сделанное ими — хорошо. Тот, кто оказывал бы им постоянную духовную и душевную поддержку. Те женщины, которые отваживаются на это, становятся героинями, столь же известными в веках, как и их великие мужья или дети.
Писатели далеко не всегда счастливы в семье, потому, что далеко не каждая женщина готова служить писателю. Если же таковая найдётся, то её слава переживёт века.
Именно женщины могут не только разглядеть талант в любимом человеке, но и подсказать лучшее применение этому таланту. Так мама Ибсена убедила будущего драматурга отказаться от кисти художника в пользу пера писателя.
Наверное, жена великого писателя и должна быть такой, какой была Анна Григорьевна — добрая супруга Фёдора Достоевского. С юности глубоко ценившая его талант и зачитывающаяся его книгами, она в 25 лет выходит за уже стареющего писателя, и становится настоящей опорой и поддержкой его творческого служения.
Так, в первую очередь, она берёт на себя все хозяйственный заботы. Достоевский позднее скажет: «Я всё хозяйство своё предоставил жене. Как она решила так и будет». Бог наделил женщин гораздо бо́льшим практицизмом в бытовых вопросах, чем гениальных писателей и учёных. Поэтому у Анны хватило сил справиться с ролью хозяйки дома во второстепенном, и хватило такта следовать за своим великим супругом в главнейшем. Она и вправду была помощницей, а не обузой.
Ещё Толкиен заметил, что мужчина оплодотворяет женщину не только на телесном уровне, но и на уровне идей, мыслей и душевной высоты. Анна с каждым днём супружества всё больше проникалась Достоевским. Эта пронизанность позволяла ей делать глубокие открытия, касающиеся семейной жизни. Так, она пишет: «Только постоянное духовное общение с мужем может создать дружную и крепкую семью». Какая духовная точность в этом наблюдении! Ведь подобной мысли не постыдился бы и сам писатель.
Для укрепления брака она советует отправиться с мужем в путешествие вдвоём, где их общению никто не будет мешать. Она много пишет о том, что не нужно мешать друг другу пользоваться временем так, как кто из супругов хочет, при условии участия в общем служении. Хотя участие у писателя и его жены разное: писатель творит новую красоту, а жена украшает его жизнь своей любовью.
Все бытовые заботы, конечно же, лежат на девушке, ведь писатель не может и не умеет помогать ни в чём простом и обыденном, как и боевые корабли не гоняют ловить рыбу. Блаженны те жены великих, которые это помнят и понимают. И Анна, взяв на себя все домашние заботы, печётся так же о здоровье мужа, о его обеде, привычках и непривычках. Она становится для него словно матерью. Взамен он даёт ей чувство высокой единосердечности, когда двое становятся единосущны друг другу. Он укрепляет её церковное сознание, в первую очередь своим светлым духовным настроем. Иметь такого мужа, всё равно, что быть замужем за ветхозаветным Авраамом, и понимать это.
Конечно, Анне доступны не все его думы и настроения. Не всё ей ясно. Так, она всю жизнь обижалась, когда Достоевский говорил ей, что она не девушка, а добрая Анечка. Очевидно это было связано со словами Христа, что для великих и настоящих нет ни мужского пола ни женского, но всё и во всём Христос. И, всё же Анна прикладывает поразительные усилия, чтобы понимать, что и почему писатель говорит. Кротость её души приводила к тому, что непонимания крайне редко выливались в ссоры. При этом повод каждой из ссор она помнила всю жизнь. Это говорит о том, что недоразумения случались крайне редко, не каждый день, как то принято в обыкновенных современных семьях.
Исследователь Достоевского Игорь Волгин пишет: «Ничто так не способствует писательским бракам, как женская, — сугубо литературная — приязнь».
Тут достаточно вспомнить, сколько огорчений доставляла жена тому же Генриху Гейне. Будучи совершенно недалёкой и непоэтичной она с удивлением слушала, как люди хвалили стихи её мужа и отвечала: «Говорят, что муй муж какой-то великий. Я не знаю. Не замечала».
И противоположный пример — супруга Клайва Льюиса, которая в начале полюбила его книги, а потом, через книги, влюбилась и в автора.
Что-то подобное произошло и в жизни Анны Григорьевны и Достоевского. Есть об этом у Владимира Корнилова стихотворение, посвященное жене Достоевского Анне Григорьевне Сниткиной:
Этой отваги и верности
Не привилось ремесло —
Больше российской словесности
Так никогда не везло.
При первой встрече Анна пишет о Достоевском: «Он мне не понравился и оставил тяжелое впечатление».
Ей тогда было 20 лет. Их встреча состоялась 4 октября 1866 года, и она говорила потом, что «понравилась своему будущему мужу по контрасту с теми нигилистками, манеры и образ жизни которых его коробят».
Она хотела быть в этих отношения сама собой, той, какой её задумало небо, а потому ей не было нужны притворяться и кокетничать — и без того красота её души была явной тому, кто умеет видеть духовно. А всякий другой прошел бы мимо, потому, что Анна не считалась в своём кругу красавицей.
В ней удивительно сочетались ум и доброта. Собственно, её ум был близок уму поэта, потому, что она постигала бытие не через анализ, но поэтическим вникновением, и при этом ей был не чужд здравый смысл. И это помогало ей вести все семейные дела, с которыми она умело управлялась.
9 октября того же года, через несколько дней после первой встречи, Анна пишет в дневнике: «Не знаю почему, но мне казалось, что он на мне непременно женится».
Однако Достоевский медлил с браком. Ему хотелось быть уверенным, что его любят.
Сближению мужчины и женщины способствует общее дело. Их общим делом была литература. Он — писал. Она — поддерживала его в этом. В дни их жизни совместная работа мужчины и женщины была большой редкостью.
Анна знала, что Достоевский беден, с долгами, болен эпилепсией, да и до писательской славы было ещё далеко. Но всё же она становится его женой и живёт с ним около 14 лет, и потом ещё 37 без него. Когда после смерти любимого мужа ей предлагали подумать о новом браке, она отвечала, что «после Достоевского может выйти только за Толстого».
Многие родственники писателя осудили этот брак и на первых порах весьма досаждали молодой жене. И, всё же, Федор и Анна были счастливы. Анна писала: «Меня всегда радует, когда он со мной говорит не об одних обыкновенных предметах, о кофе да о сахаре».
Когда Достоевский писал, Анна молилась Богу, чтоб Господь ему в его труде помогал. Она хотела служить мужу и дать ему то, чего он никогда не знал — счастье.
Созидающий красоту не может быть счастлив с тем, кто его красоту не понимает и не принимает. Анна же с самого начала любит гениальность своего мужа: «Я, кажется, готова была всю жизнь стоять перед ним на коленях».
Несмотря на различные испытания брака, например, безосновательную ревность с обеих сторон и попытки родственников их обидеть, их душевная близость растёт. Уже через год Достоевский разрешил Анне читать свои письма и её «ужасно как радует» его откровенность.
Анна внимательно читает всё, что он пишет. «Ведь не могу же я оставаться равнодушной к тому, что делает мой муж». У них случались и ссоры и обиды, но эти ссоры не затрагивали глубины их взаимного чувства.
Достоевский часто писал жене письма. Это он делал ещё и потому, что в написанном слове он представал настоящим, во всём величии своего гения. А в быту у него нередко проявлялся скверный характер. В слове и их отношения предстают как они есть — в небесном идеале единосердечия.
Он писал ей: «Ты меня видишь, обыкновенно,, Аня, угрюмым, пасмурным и капризным: это только снаружи; таков я всегда был, надломленный и испорченный судьбой, внутри же я другой, поверь».
Анна это очень хорошо знала и понимала.
Она любила его письма, любила всё, что он писал, знала этому цену и говорила, что «он пишет как никто».
Когда в 1878 году у них умер маленький сын, Достоевский поехал в Оптину пустынь, где и прежде очень хотел побывать. Трижды за приезд он был у святого старца Амвросия. Вот что пишет об этом Анна: «Вынес из его бесед глубокое и проникновенное впечатление. Когда Фёдор рассказал старцу о постигшем нас несчастии и о моём слишком бурно проявленном горе, то старец спросил его, верующая ли я, и когда Фёдор отвечал утвердительно, то просил его передать мне своё благословение, а так же те слова, которые потом в романе старец Зосима говорит опечаленной матери».
Семья Анны и Фёдора строилась вокруг служения Христу. Достоевский пишет, а она оберегает его от всякого зла и дискомфорта. Это служение проходило в условиях свободы и не давило, а придавало им обоим новые силы к жизни, как то обычно и бывает, когда люди служат правильно.
Глубинную радость этой семьи составляла благодать. И он и она часто ходят в храмы, а после литургии часто принимают важные решения.
Много в их отношениях взаимной жертвы. Анна отдаёт всё приданое, чтобы только свозить писателя в столь необходимое ему путешествие за границу. При этом она очень переживает о вещах (впервые в жизни — её вещах), но отказывается от всего, ради счастья любимого человека. Жертва Достоевского прежде всего заключалась в том душевном тепле, которое он ей уделял. А, ведь если супруг делает счастливым жену, то она тогда легко делает счастливой всю семью, и ещё многих вокруг. Поэтому, при отсутствии множества бытовых навыков, которые кажутся такими важными обычным людям, Достоевский дарил жене самое главное — христианское единство сердец, которого столь много ищут женщины в современных семьях, годами стремясь к нему. А великий писатель мог дать всё это сразу, и было бы странным при этом упрекать его в том, что он не умел забивать гвозди или зарабатывать деньги, ведь он смог дать счастье большее, чем обыкновенно принято на земле.
Владимир
Корнилов
Подборка: Горькое и долгое прощание
Анне Ахматовой
Ваши строки невесёлые,
Как российская тщета,
Но отчаянно высокие,
Как молитва и мечта,
Отмывали душу дочиста,
Потому-то в первой юности,
Только-только их прочёл –
Вслед, не думая об участи,
Век дороги не прокладывал,
Не проглядывалась мгла.
Бога не было. Ахматова
На земле тогда была.
Голова ясна после близости,
Словно небо – после грозы,
Словно крылья и плечи выросли,
Хоть лети, хоть мешки грузи.
Дело спорится просто бешено.
В жилах ходит шальной азарт.
Только снова тоска по женщине
С полдороги вернёт назад.
И покуда тоска не кончится,
Полдень – за полночь, вверх и вниз,
От объятий до одиночества,
Точно маятник, ходит жизнь –
В неприкаянности, в ненасыти,
То монашествуя, то греша,
Аж до самой могильной насыпи
Жена Достоевского
Нравными, вздорными, прыткими
Анна Григорьевна Сниткина
Горлица среди ворон.
Кротость – взамен своенравия,
Ангел – никак не жена,
Словно сама Стенография,
Вся под диктовку жила.
Смирная в славе и в горести,
Сниткина, Анна Григорьевна
Как при иконе – свеча.
Этой отваги и верности
Не привилось ремесло –
Больше российской словесности
Так никогда не везло.
Гумилёв
Три недели мытарились,
Что ни день, то допрос.
И ни врач, ни нотариус,
Он вошёл чёрным парусом,
Вон болтается маузер
Революции с «гидрою»
Толку нянчиться нет.
. Не отвёл ты напраслину,
Словно знал наперёд:
Будет год – руки за спину
Флотский тоже пойдёт,
И запишут в изменники
Вскорости кого хошь,
И с лихвой современники
Страх узнают и дрожь.
. Вроде пулям не кланялись,
Распинались и каялись
На голгофах трибун.
И спивались, изверившись,
И стрелялись, и вешались,
А тебе не пришлось.
. Ни болезни, ни старости,
Не изведал и в августе,
Встал, холодной испарины
От позора избавленный
Екатерининский канал
На канале шлёпнули царя –
Действо, супротивное природе.
Раньше убивали втихаря,
А теперь при всём честном народе.
На глазах у питерских зевак
Барышня платочком помахала,
И два парня – русский и поляк –
Не смогли ослушаться сигнала.
Сани – набок. Кровью снег набух.
Пристяжная билась, как в припадке.
И кончался августейший внук
На канале имени прабабки.
Этот март державу доконал.
И хотя народоволке бедной
И платок сигнальный, и канал
Через месяц обернулся петлей,
Но уже гоморра и содом
Бунтом и испугом задышали
В Петербурге и на всём земном
Сплюснутом от перегрузок шаре.
И потом, чем дальше, тем верней,
Всё и вся спуская за бесценок,
Президентов стали, как царей,
Истреблять в «паккардах» и у стенок.
Лайнеры в Египет угоняли.
И пошла такая круговерть,
Как царя убили на канале.
Смеляков
Не был я на твоём новоселье,
И мне чудится: сгорблен и зол,
Ты не в землю, а вовсе на север
По четвёртому разу ушёл.
Возвращенья и новые сроки
И своя, и чужая вина –
Всё, чего не прочтёшь в некрологе,
Было явлено в жизни сполна.
За бессмертие плата – не плата:
Светлы строки, хоть годы темны.
Потому уклоняться не надо
От сумы и ещё от тюрьмы.
Но минувшее непоправимо.
Не вернёшься с поэмою ты
То ль из плена, а может, с Нарыма
Или более ближней Инты.
. Отстрадал и отмаялся – баста!
Возвышаешься в красном гробу.
Словно не было хамства и пьянства
И похабства твоих интервью,
И юродство в расчёт не берётся,
И все протори – наперечёт.
И не тратил своё первородство
На довольно убогий почёт.
До предела – до Новодевички
Наконец-то растрата дошла,
Где торчат, как над лагерем вышки,
. В полверсте от литфондовской дачки
Ты нашёл бы надёжнее кров,
Отошёл бы от белой горячки
И из памяти чёрной соскрёб,
Как ровняли овчарки этапы,
Доходяг торопя, теребя,
Как рыдали проклятые бабы
И, любя, предавали тебя.
И совсем не как родственник нищий,
Не приближенный вдруг приживал,
А собратом на тихом кладбище
С Пастернаком бы рядом лежал.
Долголетие
В этом веке я не помру.
Так ли, этак – упрямо, тупо
Дотащусь, но зато ему
Своего не подсуну трупа.
Двадцать первый – насквозь чужой,
С крематорием чем-то схожий.
Не приемля его душой,
Подарю ему кости с кожей.
От недоли хоть волком вой,
Только всё-таки жить охота.
Потому доползти позволь
До две тыщи первого года.
Мне бессмертье не по плечу,
Потому и шепчу с надсадом:
– Пожалей меня – не хочу,
Не могу помирать в двадцатом.
Выдай крови и выдай сил,
Долголетия выдай, Донор.
Всё равно я всё упустил,
Всё равно молодым не помер.
Сорок лет спустя
Подкидыш никудышных муз
Я скукой день-деньской томлюсь
И замыслов невпроворот,
И строчек вздорных.
А за окном асфальт метёт
Сутулый, тощий, испитой,
Но шут с ним и с его бедой –
. Когда бы знать, что он лишён
Что от журналов отлучён
С того и проза тех времён
Вдруг стала тусклой.
Зато просторный двор метён
. Всю жизнь гляделся я в себя,
И всё равно его судьба
Такой или сякой поэт,
На склоне века, склоне лет –
Кого от нашего житья
Он от чахотки сник, а я –
. Тащу отверженность, не гнусь,
Но перед вами повинюсь,
И сорок лет спустя молю:
Простите молодость мою,
За спесь, и чёрствость, и сполна
С какой глядел я из окна
Трофейный фильм
Что за бред? Неужели помню чётко
Сорок лет этот голос и чечётку?
Мочи нет. Снова страх ползёт в серёдку,
Я от страха старого продрог.
До тоски, до отчаянья, до крика
Не желаю назад и на полмига,
Не пляши, не ори, молчи, Марика,
Но прошу, заткнись, Марика Рокк.
Провались, всех святых и бога ради!
Нагляделся сполна в своей досаде
На роскошные ядра, плечи, стати
Со своей безгрешной высоты.
Ты поёшь, ты чечётничаешь бодро –
Дрожь идёт по подросткам и по одрам –
Длиннонога, стервоза, крутобёдра,
Но не девушка моей мечты.
Не заманивай в юность – эту пору
Не терплю безо всякого разбору,
Вся она мне не по сердцу, не впору.
Костью в горле стала поперёк.
Там на всех на углах в усах иконы,
В городах, в деревнях тайги законы,
И молчат в серых ватниках колонны,
Но зато поёт Марика Рокк.
Крутит задом и бюстом иноземка:
Крупнотела, дебела, хоть не немка.
Вожделенье рейха и застенка,
Почему у нас в цене она?
Или всё, что с экрана нам пропела,
Было впрямь восполнением пробела?
Или вправду устала, приболела
Раздавившая врага страна?
Ты одно мне по нраву, наше время!
Для тебя мне не жаль ни сил, ни рвенья.
Только дай мне ещё раз уверенья,
Что обратных не найдёшь дорог.
Ты пойми: возвращаться неохота
В дальний год, где ни проблеска восхода,
В тёмный зал, где одна дана свобода –
Зреть раздетую Марику Рокк.
На кладбище
Хоть здесь у вас, не скрою,
Я подошёл к надгробью:
Мёртвому не погудка
Хоть барабан, хоть стих.
Вот и скажу, как будто
Вы и сейчас в живых.
Здесь вам теперь не место!
Нынче нельзя нам врозь,
Врозь, когда наконец-то
Время пошло хорошее,
Горько, что отгорожены
Вы, кто был ярок давеча,
Здесь позарез нужны,
А не на старом кладбище
Рядом с прахом жены.
Время идёт погожее,
Тяжко ползёт из мглы.
Жалко, что вы не дожили,
С ходу бы подмогли.
Инерция стиля
Обретается мир с «не могу»,
С «не умею». И некуда деться –
И штурмует свою немоту
Неуверенный лепет младенца.
Это после придут мастерство,
И сноровка, и память, и опыт.
Но не стоят они ничего –
Повторять нынче может и робот!
Всё уменье – забудь и оставь,
Как бы громко оно ни звучало.
Мёртвый тянется на пьедестал,
А живой начинает сначала!
Он идёт всякий раз от нуля,
Чтоб досталось побольше простора,
Неизведанность снова продля
И страшась, как позора, повтора.
Я прочёл где-то: «Если опять
С побеждёнными драться придётся,
Надо тотчас из армии гнать
Разгромившего их полководца».
Не хочу пожелать и врагу
Той судьбы мастака-генерала,
Потому-то меня «не могу»,
«Не умею» – всегда вдохновляло.
Жизнь
Горькое и долгое прощанье
С уходящим от тебя тобой,
И тому прощанью нет скончанья
Аж до самой крышки гробовой.
Тут не обретенье, а потеря,
Потому кидаешься в тоску.
Это я прочёл не у Монтеня,
Это я в своём нашёл мозгу.
Понимаю: мысли всех велики
Супротив такого пустяка.
Только то, что выудишь из книги,
Вряд ли приспособишь для стиха.
Сколько им с горы ни говорить,
Не раскочегарить наши чувства
И печали не угомонить.
Будешь сам нести свой личный
Будешь сам вгонять в строфу
И как жизнь уходит,
Как холодным потом льёт из пор.
Памяти А. Бека
Помню, как хоронили Бека.
Было много второго смысла.
И лежал Александр Альфредыч,
Всё ещё не избыв печали,
И оратор был каждый
Но, однако, они молчали
Что надёжнее, чем отрава,
Хоть онколог наплёл:
. Ровно через седьмую века –
Десять лет и четыре года –
Наконец, печатают Бека
И в театры толкают с ходу.
Вновь звезда ему засияла,
Предрекает горы успеха –
И спектакли, и сериалы.
Но не будет живого Бека.
И не ведает Бек сожжённый
О таком своём часе звёздном
И, в тоску свою погружённый,
рассыпкам и вёрсткам.
. Я судьбу его нынче вспомнил,
Я искал в ней скрытого толка,
Жить в России надобно долго.
Вечер Гарри Каспарова
в Политехническом
Третий час, четвёртый
Всё равно он твёрдо
Безо всякой фальши,
Весь – напор и порох
Перед ним, хоть слишком
Сам я был мальчишкой
Но притом не только
Возраст свой жалел.
Есть у силы сладость:
Но не сила – слабость
Двинул прежде срока
Двадцать первый век.
Иннокентий Анненский
Счастлив ли Иннокентий Анненский,
Непризнания чашу испивший,
Средь поэтов добывший равенство,
Но читателя не добывший?
Пастернак, Маяковский, Ахматова
От стиха его скрытно богатого),
Как прозаики – от «Шинели».
Зарывалась его интонация
И, сработавши, как детонация,
Их стихи доводила до взрыва.
. Может, был он почти что единственным,
Самобытным по самой природе,
Но расхищен и перезаимствован,
Слышен словно бы в их переводе.
Вот какие случаются странности,
И хоть минуло меньше столетья,
Счастлив ли Иннокентий Анненский,
Никому не ответить.
Есенин
Слух пошёл: «Второй Некрасов. »
Но брехня и чепуха.
Для статей и для рассказов
Этот не впрягал стиха.
Душу радовали кони,
И свиданки за селом,
И гармония во всём.
Правда, пил средь обормотов,
Но зато в работе всей
Нету стёртых оборотов,
Тягомотин и соплей.
Что ему журналов травля?
Сын задавленных крестьян
Барина из Ярославля
Победил по всем статьям.
Дар его был равен доле,
А стиху был равен пыл,
Знал он слово золотое
И сильней себя любил.
Жизнь отдавши за удачу,
Загодя шепнул: «Не плачу,
Свобода
Не готов я к свободе –
Ведь свободы в заводе
Никакой мой прапрадед
И ни прадед, ни дед
Не молил Христа ради:
«Дай, подай!» Видел: нет.
Сбросив зависть и спесь,
Распахнуть душу настежь,
А в чужую не лезть.
Да она ж несвободы
Я ведь ждал её тоже
Столько долгих годов,
Ждал до боли, до дрожи,
А пришла – не готов.
Перемены
Считали: всё дело в строе,
И переменили строй,
И стали беднее втрое
Считали: всё дело в цели,
И хоть изменили цель,
Она, как была доселе, –
За тридевятью земель.
Считали: всё дело в средствах,
Когда же дошли до средств,
Мошенничества и зверств.
Меняли шило на мыло
И собственность на права,
Себя поменять сперва.
Недоговорили, недоспорили.
Хоть с хрущёвских говорили пор,
А на Вашей новой территории
Не могу продолжить с Вами спор.
Длинные неистовые диспуты
Вовсе не о поиске пути
И немыслимой российской истины,
Днём с огнём которой не найти;
Долгие дискуссии по проводу
Не о долге и не о правах,
Не о счётах к Берии – Андропову,
Больше – о поэтах и стихах.
Всякий раз опять, сначала, сызнова,
Под подслушек заунывный свист,
Утверждали наше разномыслие,
Что надёжней было всех единств.
И теперь, в недолгий перерыв,
Я на прежней маюсь территории,
Среди рокового разгула.
Среди рокового разгула,
Который пронёсся не мимо,
А вихрем кружит по стране,
Я всё повторяю Катулла,
Поэта погибшего Рима,
И два его чувства во мне.
Когда демократия денег –
Никчемны другие права,
Теперь и для самых идейных
Они как трава, трын-трава.
Распад, и раскол, и разброд,
И каждый истошно орёт:
«Даёшь возрожденье России. »
Да вот непонятно какой.
Похоже, с сумой и клюкой
От шоковой сверхтерапии.
Не знаю, что станется с нами:
Навряд ли спасти доходяг
Сумеют трёхцветное знамя
И птаха о двух головах.
Хотя в эти дни занесён
Из малопристойных времён,
Я всё-таки весь не оттуда,
И скорбные строки свои
О ненависти и любви
Шепчу наподобье Катулла.
Подражание Вийону
Жизнь безобразнее стихов,
Грехи прекрасней добродетели,
Низы опаснее верхов,
Несчастней киллеров свидетели.
Всего огромнее – чуть-чуть,
Всего свободнее в империи…
Особый у России путь
И полное в него неверие.
Поздняя осень
Осень поздняя, что ты такое?
Не постигну твоё раздвоенье:
То уносишь ты сон, беспокоя,
То даруешь умиротворенье.
Осень поздняя – время позора,
Не косы, а заржавленной бритвы,
Не хозяина, а мародёра,
Что оставил пейзаж после битвы.
И хотя небеса не синее,
Но простора и воздуха много,
Оттого-то и веришь сильнее
Поздней осенью в Господа Бога.
Поздней осенью – хворь и усталость,
И рассветы, как полночи, серы.
Поздней осенью вряд ли осталось
Что-нибудь, кроме смерти и веры.